Не расти у дороги... - Юрий Васильевич Селенский

Федот, действительно малость гунявый, лошадь зазря мучить не стал. Увидев в некошеной траве два отчетливых следа, он привязал свою карнаухую к кустам и скрадком, как делал это при охоте на уток, пошел по следу. Поначалу хотел огреть кнутом каждого по лопаткам, и дело с концом. Сами полетят быстрее крякашей, и на соль расходоваться не стоит. Но больно уж его возмутил клеенчатый, наскоро сшитый мешок «бойцов из группы прикрытия». «Нет, этих надо в лагерь доставить. Это уже не озорники, а расхитители соцсобственности, — решил он. — Нынче с торбой, а завтра и с телегой явятся».

Без труда изловив героев и не слушая никаких пламенных слов и объяснений, он привел их обратно к карнаухой. Отвязал пару здоровых мешков со спины у лошади, которые заменяли ему седло. И чтобы пленники особенно не трепетали и не разлетелись в разные стороны, каждого затискал в мешок. Перехватил мешки крепким ремнем под гузыри и взвалил их вперевалку на лошадку, чем она осталась очень недовольна.

Самое обидное, что весь план «войны» смешался с первых же минут, как и на самом деле это часто случается. В связи с приездом кинооператора и «красных» и «синих», наскоро очистив и залив йодом их болячки от боевых травм, поспешно выстроили на линейку. А игру перенесли на завтра. Это в наши дни кинооператоров, как мух, от себя отгоняют, а тогда в кино попасть было не легче, чем на Северный полюс.

Оператор за голову схватился, когда в центре построения, у мачты, с флагом, где старались дудеть погромче для немого кино горнисты, вдруг появилась карнаухая, неказистая лошадка с двумя мешками на спине.

Федот по-хозяйски высморкался, заглушая горнистов, поддернул штаны и, деловито развязав мешки, вывалил Килю и Гошку под ноги обомлевшему от радости директору лагеря.

— Вота, — прогунявил сторож, — с поличным и на месте. А вы еще высказываетесь, вы еще сумлеваетесь, что это не ваши лагерные на бахче шкодят. Сельский мальчонка, он битый, стреляный, он разве что ночью заберется, а эти среди бела дня разбой чинят.

Кинооператор был очень недоволен этим дополнительным сюжетом без указаний режиссера. Он топал ногами и нервно размахивал руками.

Директор растерялся, выручил Жигульский-старший. Он быстренько помог упаковать дорогую находку в мешки обратно и велел отвезти их на гауптвахту, чего Федот не понял.

...Грустно перечитывать письма людей, которых уже нет. Не только грустно, но порой и странно. Вся незыблемость мира с его прошлым и будущим вдруг становится сомнительной и условной. Сколько человечеству обещают будущего пресветлые умы? Гарантируют шестимиллионный запас лет солнечного тепла. Ладно. Проверим. А здесь вот тонкий чернильный след пера, оставленный чьей-то рукой. Все равно, кто оставил его — титан или пигмей. Было — и нет. А жалкий след пера остался: «Здорово, рыжухин! Ты, наверное, все еще крутишься в небе? Закладываешь петли, а потом хвастаешься перед девками? Давай, порезвись. Попадешь в военное училище, и наверняка у тебя будет старшина. Обязательно сверхсрочник и обязательно хохол, он-то тебя в строю перед всеми и спросит:

«Як стоишь? Це що курсант, чи энтеллигэнтный чувал з мухами? Дэ пряжка? — Пряжка ниже пупа. Дэ пуп? Ряшка як пряжка, а руки висять як матрусочки... Смирна! Грудь должна быть выпуклой, а не спина. Вы у меня полюбите коханюю строевую подготовку, як вас мама у день рождения не любила... Приставить ногу, отставить разговоры! Два наряда вне очереди!»

Но ты, Гошка, не кручинься. Он хохол добрый, да и ты не последняя мякина. А помнишь, как Володя, мой братец, подбирал нас, вываленных из чувала? Было дело.

Ты, Потеха, очевидно, попадешь в авиационное училище, а в авиации на строевую поменьше налегают. Где я теперь — большой секрет, но я жив и здоров...»

...Курсант Славутского пехотного училища Николай Иванович Жигульский, детская кличка Киля, погиб не в первые дни, а буквально в первые часы войны. И вот тонкий след пера, последнее письмо... Больше от него писем не пришло ни домой, ни друзьям.

ЕРЕСИАРХИ

1

Да, тогда еще говорили так: изо, музо и физо. Музыкальное образование вел какой-то бывший тенор из обанкротившейся оперетточной труппы. Он был стар, заносчив и всегда ходил с замотанным горлом, оберегая никому уже не нужный и едва ли когда-нибудь хорошо звучавший голос. Говорил этот тенор дребезжащим баритоном. Немножко в нос, зато зычно.

Каждый урок он начинал с высокопарной лекции о значении музыкальной культуры в выполнении народно-хозяйственных планов. Свои жалкие познания в истинной культуре сей педагог одевал в пышные одежды расхожей терминологии тех лет. Он наглядно являл собой то, что сегодня спокойно именуют вульгарной социологией. Звали его Альфредом не то Рубеновичем, не то Диогеновичем. Говорил он с пафосом, жестикулируя всеми конечностями.

Всеобщая потеха начиналась, когда он, за неимением дирижерской палочки, доставал костяную, которой китайцы едят рис. Устремив ее к потолку, он призывал начать пение хором.

Наверное, определенной школьной программы по пению тогда еще не было, поэтому он со всеми разучивал одни и те же песни. Первое фиаско потерпел Бетховен. Доблестный Альфред начал с него. Ребятня, не знавшая толком ни слов, ни мелодии, тянула кто куда и невесть что.

Больше всех старался Гошка. Причем он упорно вместо сурка славил барсука. «По разным странам я ходил, и мой барсук со мною...»

— При чем здесь барсук, я вас спрашиваю? — визгливо восклицал учитель. — Вы будете, эй, как вас там? Хотехин, Утехин, вы будете осваивать музыкальную культуру?

На уроки частенько наведывались разные комиссии. Было их в ту пору множество: педологические, педагогицинские, наробразовские, родительские, шефские, медицинские, райкомовские и один раз объявилась даже «пятнастая» комиссия. Досужие старшеклассники объяснили недостойным пятиклассникам, что это была комиссия по борьбе с родимыми пятнами капитализма. Кстати, проклятым прошлым Гошку попрекали очень часто.

Вековые традиции и обряды, имена лучших выходцев из народа, не говоря уж о маршалах и генералах, русских полководцев и ратоборцев тогда еще продолжали валить в одну кучу с беляками и ненавистным дворянством.

Одну из таких комиссий возглавлял старейший и умный педагог Скрипин. Он присел на последней парте и слушал разноголосый хор. Вскоре из глаз его скатилась слеза.

Он искренне смеялся, слушая, как Гошка Потехин горланил на мотив блатной песни «И мой барсук со мною».

Когда Скрипин вышел, Альфред театрально схватился за сердце: «Нет, это не работа, а казнь». На следующее занятие он пришел слегка под мухой и очень понравился ученикам тем, что вдруг начал рассказывать о милых его сердцу