Не расти у дороги... - Юрий Васильевич Селенский

Староста пытался привести класс в относительный порядок, и он — возник.

Ну, возник — и стой. Не ты первый, не ты последний. Но учитель смотрел на Гошку не только сочувственно, но и с явной завистью. Он даже поманил его пальцем и улыбнулся. Ученик подошел настороженно, учитель шепнул ему на ухо: «А ты, брат, ловкач. А если бы класс находился на третьем этаже, ты бы тоже в окно входил?» — «А то, — не без гордости согласился Потехин, — дело привычное. Нужда мучит, нужда учит, нужда голову светлит...» — «Фольклор собираешь? Молодец. А теперь вытри, пожалуйста, доску. Я буду на доске писать загадки».

Потехин продолжать беседу не стал. Он старательно вытер доску и пошел на свое место. Он уже нагляделся на разных учителей: и на ласковых, и на свирепых, на шептунов и горлопанов — он уже знал учителей лучше, чем они его.

На чистой доске учитель, не сказав ни слова, ловко, быстро и с легкой грацией движений нарисовал профиль кудрявого мальчишки. Класс заинтересовался и затих.

Учитель подумал и нарисовал еще один профиль, и все узнали Пушкина.

— Вы будете учить нас рисованию? — спросил староста.

— Нет, я попытаюсь вас увлечь и помочь вам полюбить литературу. К сожалению, изучить всю литературу практически невозможно. Это огромный океан, который больше, чем все океаны на земле. В этом океане есть огромные глубины, доступные не всем умам, и есть мелкие места, где скучно делается даже курице. Есть рифы, о которые разбилось много прекрасных кораблей, есть острова, покрытые тайной. Никакой человеческой жизни не хватит, чтобы исследовать весь этот океан — всю мировую литературу. Но в этом океане есть гордый и всем известный утес — русская литература. Мы будем путешествовать по этому утесу. Повторяю, он не так уж прост, как это может показаться вначале.

Ни пафоса, ни вдохновения, ни величественных жестов в этом предисловии не было. Учитель говорил очень тихо, надо было даже прислушиваться к нему. Он не расхаживал у доски. Он присел сбоку от своего стола, поближе к первым партам, и, казалось, он вежливо разговаривает только с Ларисой Коршуновой, почему-то уважительно называя ее на «вы».

— Скоро вся наша страна и весь образованный мир будут отмечать столетие со дня гибели великого поэта Александра Сергеевича Пушкина. Запомним, ребятки, гибели, а не смерти!

— Чего это он там льет? — толкнул Чуня в бок Гошку. — Завлекает? На, мне только на день дали. Читай по тихой, через щель в парте.

— Есенин? — спросил Гошка заинтересованно. — Да?

Чуня кивнул головой и пояснил:

— Я сменялся, отдал на день ружье «Монте Кристо», а мне дали почитать Есенина. Вот он режет. Там такие словечки — у девчонок уши покраснеют.

Гошка благоговейно принял листок из безжалостно разодранной книги. Подложив его снизу под откидную крышку парты и положив для близира под нос тетрадку, он начал внимательно изучать «подпольную» литературу.

Учитель рассказывал о том, как семейство майора Сергея Львовича Пушкина после приезда в Москву поселилось в просторном флигеле, принадлежащем коллежскому регистратору Скворцову, а Гошка упивался Есениным: «...Мне бы вон ту, сисястую, она глупей. Я средь женщин с тобой не с первою, немало вас, но с такою, как ты, со стервою — в первый раз!»

Юрка-Чуня еще раз толкнул в бок Гошку, но было уже поздно. Учитель, поговорив с первыми партами, направился к последним.

Он присел рядом с Боцманом и, полуобняв его, сказал так же тихо:

— Я не берусь утверждать, но предполагаю, что кому-то не интересен мой рассказ о великом поэте. Я не хочу никого подозревать, но вполне возможно, что кто-то из вас занимается на уроке посторонним делом. Право же, ребятки, это стыдно перед памятью гения. Напоминаю, во всех странах мира образованные люди относятся к нему с огромным уважением. Его творчество и его трагическая смерть достойны и вашего внимания. Возможно подумать также, что кто-то из вас увлечен Сергеем Есениным, Надсоном или Игорем Северянином. И с восхищением заучивает наизусть: «Я могу из падали создавать поэмы, я могу из горничных делать королев». Я старше вас намного. Даже очень намного. И из опыта своей жизни берусь утверждать, что даже если из падали и создать поэму, то она тем же и останется. Это кокетство, а не поэзия. А если и поэзия, то только для куриц. У Есенина есть прекрасные стихи, но, к сожалению, вы обычно начинаете не с них. Это по неопытности.

Боцман, прекрасно понимая, что от него разит табачищем, воротил от учителя морду в сторону, но учитель не смущал его долго. Он прошелся по классу, сел на свой стул и, склонив голову, как бы только для себя, прекрасным голосом, без позы и почему-то обязательных при чтении стихов подвываний, продекламировал:

...И меня по ветреному свею,

По тому ль песку,

Поведут с веревкою на шее

Полюбить тоску.

Вот это Есенин. Его теперь нет в школьных программах. Тем, кто интересуется его стихами, я могу в перемену рассказать о нем, но не на уроках.

— Во дает! — восхищенно прошептал Гошка.

Чуня, счастливый от того, что учитель не отобрал листки из книги и, значит, не лишил его ружья, поспешно отобрал у Гошки страницу.

— Кстати, ребятки, в стихах, которые я прочитал, вам понятно слово «свей»? Кто объяснит его?

После длительного и неловкого молчания руку, неожиданно для всех, поднял Боцман. Он встал и, сопя и волнуясь, стал объяснять:

— Вот, значит, на ухвостье острова. Если, значит, оно песчаное — то есть, значит, ухвостье песчаное, то течение завевает песок в рубчики. Ну, как, значит, бывают рубчики на рубеле, которым бабы скалку по белью катают, и вот эти рубчики называют песчаный свей.

Учитель с удивлением и любопытством слушал это неожиданное пояснение. И, подумав, кивнул головой:

— Возможно, возможно... А кто ваш отец?

— Он у нас водолив, — смущенно ответил ученик и здесь же пояснил: — Ну, значит, шкипер на барже. Баржа такая, наливная, для, значит, мазута.

— Папа-шкипер, боцман-сын, самый главный из дубин, — здесь же подхватил Гошка. Но его перебил староста:

— Вы его извините, Боцмана. Они у нас с ухвостья, он со странностями. При чем здесь остров, Есенин, свей и баржа?

Но учитель поднял руку:

— А вы знаете, он, очевидно, прав. Дело в том, что Есенин имел в виду песчаный свей у дороги, такой свей наносит ветром. А почему бы