Не расти у дороги... - Юрий Васильевич Селенский

Чуня, которому в его распластанном положении никак нельзя было вертеть головой, склонять ухо или заглядывать вниз, только косил глазом и отвечал тоже шепотом:

— Ты ему вякни, чтобы он мне пятерку в четверти по поведению вывел, а то сорвусь и упаду бездыханный рядом с ним. Ай-ай-ай. С него же спросят...

Однако, несмотря на хладнокровие, Юрка тоже обрадовался неожиданному происшествию и тому, что можно и не обходить весь круглый купол: не я, мол, виноват. Он помахал голой пяткой приветливо, как ручкой, и сделал спокойный и выверенный шаг назад.

Когда он вернулся к пролому, на шатровые балки, скрещенные внутри, то в купол уже взобрался Станислав Брониславович. Он властно, но осторожно отпихнул соучастников и, уцепив Чуню за штаны, втащил его в пузатое чрево купола. Все посидели с минуту молча, потом Чуня деланно улыбнулся и невинно спросил:

— Ну, а чего такого-то?

Срода взял его за руку и потащил за собой.

— Сила есть — ума не надо, — запищал Чуня обиженно, — сами же нам так на уроках говорили. На пожарной площадке за перила не хватайтесь, у них кто-то гайки на грузила отвинтил.

На улице еще долго ахали и охали педагоги, ученики и прохожие и задирали головы вверх, к вершине купола.

На паркет директорского кабинета с провинившихся бесшумно осыпалась пыль, голубиные перья, паутина и какая-то труха, зато слова директора грохотали как булыжники. Двое нехотя каялись и что-то обещали. Гошка молчал. Он смотрел за окно — там были воля, небо, простор. Гошку толкали в бок, на него смотрели с укоризной, ему советовали шепотом — он молчал.

— Я последний раз обращаюсь к тебе, — грозно спрашивал директор у Потехина, — это твоя затея? Это ты вчера на большой перемене, в уборной, уговаривал своих одноклассников плюнуть на школу и пойти учиться в аэроклуб?

— А где же вы прятались-то в уборной? — промямлил Гошка. — Что-то я вас там не видел. Али доносчиками пользуетесь?

— Ах, ты и хамишь? Я все знаю. Ты хвастал тем, что семьсот раз прыгал с парашютной вышки, ты на спор влезал по веревке на колокольню, ты агитируешь всех, что с семилеткой тоже в аэроклуб принимают, ты призывал к люстре в зале пристроить парашютные лямки, это, наконец, ты...

— Это моя затея — залезть на купол, — сказал Чуня, — я и пошел первым.

— А тебя, Ананьев, я не спрашиваю. Я буду особо говорить с твоим отцом-адвокатом, и пусть он не думает защищать тебя. Понятно?

После дебатов на педагогическом совете двоих решено было простить. Гошку за особо опасную агитацию в пользу аэроклуба и за очередную переэкзаменовку решено было исключить. Не помогли ни ручьи маминых слез, ни клятвенные поручительства класса.

— Мендочки вы, — сказал Потехин друзьям, когда они вышли из школы, — рассопливились. Мы будем... мы больше не будем... Простите нас... Таких только в табун сгонять, куда погонят, туда и пойдете.

— А ты куда пойдешь? — спросил пристыженный Чуня.

— К неведомым пределам, душой бунтующей навеки присмирев.

— Псих! Это стихи. Директор прав, — сказал Чуня, — он же предлагал: доучись в восьмом классе и чеши в свой любимый аэроклуб — там такие только и нужны.

— Пошел он, твой директор, — огрызнулся Гошка, — я ему не дрессированный попугай. Пускай он трусцой на крыльцо выбегает, начальственных дочек встречает. Я один, а школ много.

— А может, пацаны, ночью рванем? — просветленно предложил Горев. — Дождемся светлой ночи, когда карниз разглядеть можно, и обойдем купол, А то и правда, как мендочки... Он бы всех троих не выгнал. Это ты, Чуня, первый запукал, заизвинялся...

— Да, а если бы нас всех в гороно вызвали?

Гошка засунул руки в дырявые карманы и сказал твердо:

— Ну и что же? И в гороно бы сказали, что мы тренировались водружать красное знамя по приказу ревкома. Все, точка. А вместо сердца — пламенный мотор!

С неделю ходил Гошка, не вынимая рук из карманов. Делал вид, что ему весело, не показывался на глаза бабке, норовил нырнуть в постель до прихода матери с работы. В кино, в трамваях, просто на углах улиц — везде красовался тогда всеизвестный плакатик с призывными словами: «Кто куда, а я в сберкассу!» В сберкассу идти было незачем и не с чем, и пошел он в аэроклуб. Укладчик парашютов Женя Стулов научил. Пошел Гошка к Чумчаре, но Виктор Николаевич уже в аэроклубе не работал. Появилась спарка «УТИ‑4» — тренировочный двухместный истребитель со спаренным управлением, и Куликов быстрее других из курсантской кабины пересел в кабину инструктора в Военно-воздушном училище.

Попозже командир звена аэроклуба, бывший военный летчик, летавший вместе с Чкаловым, Ионасон Черноскутов, маленький, с аккуратно и форсисто подвернутыми голенищами летных фетровых бурок, недоверчиво разглядывая Потехина, строго спросил:

— А ты бидон с водой бегом через весь аэродром от ангара до старта донесешь? Силешек хватит?

— А на кой она, вода-то? «М‑11» — двигатель с воздушным охлаждением.

— Все он знает, — удивился командир, — ну, не с водой, так с маслом? Оно не легче, да и пропустит ли тебя медкомиссия — больно ты жидковат. Рост сколько? Ты не куксись, я тебя помню. Это Чумчара с тобой, что ли, вокруг Казанской церкви виражи закладывал? Артисты. Что он, что ты...

Начальник штаба клуба майор Палло сухо спросил, прочитав Гошкино заявление: «За что исключен из школы? Ах, даже так! Ну, и дурак. Правильно тебя вышибли. Мы двоечников не подбираем. Без знаний математики авиатора быть не может: ни пилота, ни штурмана, ни конструктора, ни механика. Понял? Иди учиться на рабфак, там вечерние занятия. Начнешь учиться, вызовем на мандатную комиссию. Без мандата рабфаковца не приходи».

...Нынче стояли на центральной улице города, неподалеку от своей школы, персональный пенсионер Марк Лучанский, Гена Гендлин — этот пока еще людей режет. Хирург потому что. Как с Гошки упражняться начал, так и не остановится. Гендлин, слушая рассказ Потехина, поправил:

— Ну и врешь. У Левы Агамова над его квартирой-конюшней не цитата из библии была, а просто: «Здесь с 1905 года живет вечный студент».

— Это потом, потом он вывеску переписал, — ехидно уточнил Потехин, — а раньше цитата была — точно. Я спрашивал у тех, кто застал 1905 год...

— А какое это теперь имеет значение? — пожал плечами Гендлин.

И в единую секунду вдруг сообразил Потехин, чего давненько понять бы следовало: да, действительно какое?