Не расти у дороги... - Юрий Васильевич Селенский

похождениях с субретками и антрепренерами и даже под конец урока спел кое-что сверх программы. Подкидывая кургузые полы пиджака и вытворяя ногами с профессиональной ловкостью всякие антраша, он припевал: «Смотрите здесь, смотрите там — скажите, нравится ли вам?»

После этого урока в школе его больше никто не видел, однако вскоре приключился общегородской курьез. Тот же Альфред, подхалтуривавший малость на местном радио, к великому изумлению музыкального редактора и диктора Риммы Михайловны Кругловой и всех радиослушателей, вдруг загунявил в одной из передач: «По разным странам я бродил, и мой барсук со мною».

Так барсук победил сурка и ученик — учителя.

Физо, или физическая подготовка, началась для Гошки с прихода Станислава Брониславовича Сроды. Это была если не заря, то утро бескорыстного и многомиллионного приобщения к физической культуре. Если иной нынешний футболист из местной команды задаром табуретку не перепрыгнет и, получая некий кошт, равный зарплате грамотного инженера, не стыдится предпоследнего места в какой-то там последней лиге, то футболисты тех времен были рабочими парнями, рабфаковцами, студентами.

Разносторонне развитый спортсмен, обладавший культурой, и не только спортивной, Срода был еще и энтузиастом. С физкультуры никто не сбегал, как с пения. Зачем бежать? На уроке набегаешься. Как-то мама, просматривая Гошкин дневник, с некоторой грустью установила: «А ты, сын, оказывается, отличник. — И, покачав с сожалением головой, добавила: — Правда, по физкультуре».

Пожалуй. Учитель Срода считал по-другому. Стаскивая брыкавшегося Гошку со шведской стенки, он говорил ученику: «Ты что, в сад за яблоками лезешь? Это тебе спортивный снаряд, а не забор». А когда Гошка лихо, по-обезьяньи взбирался по канату, Срода прохладно хвалил его и говорил: «Ты лезешь не за счет мускулатуры, а за счет легкости тела и, возможно, головы».

Выводя ему со вздохом «отлично» в четверти, он тоже добавлял: «Отлично не за мастерство, а за энтузиазм».

Изо состояло из двух слагаемых: рисования и черчения. И то, и другое вела Евдокия Иродионовна Нешмонина. В ту пору старушке было под семьдесят лет. Она была вечной, как кремль, как старые соборы. Когда-то она учила учителей и их родителей, теперь дело дошло до правнуков.

Недавно Потехин на одной из выставок увидел ее портрет, выполненный художником Портновым, коренным астраханцем. С портрета сурово смотрела седая старушка в сильно поношенной вельветовой толстовке и поэтому особенно сияющим на ней новым орденом Ленина.

Да, именно так она всегда смотрела на Гошку. Не презрительно, а сурово. Было за что.

Прежде чем поставить какую-нибудь модель, например, эллинский нос, выполненный в гипсе, она обращалась лично к нему: «Если подрисуешь соплю или наденешь на переносицу чеховское пенсне, — вышвырну из класса».

Однажды она задала рисовать цветы. Большинство ребятишек изобразили георгины, розы и хризантемы, срисовав их с цветных открыток. Гошка, которому лень было возиться со всякими лепестками и венчиками, срисовал дома два листа фикуса и стрелку разворачивающегося, не ахти какого мудреного цветка.

Пошвыряв в кучу благоуханную продукцию всего класса, она показала Гошкин фикус и сказала: «Это — лучшая работа! Почему? Я вам много раз говорила — не копируйте копий. Рисуйте только с натуры. Хоть ухват, но с натуры. Это полезнее, чем потратить вечер на перерисовку пошлых открыток. Садись, Потехин. Молодец. Ты озорник, но что-то в тебе есть».

Молодец здесь же сразил старуху:

— А как я ангела нарисую с натуры?

— Я тебе другое задание даю: нарисуй черта безрогого. Найдешь натуру?

— Найду, — быстро смикитил Гошка, — сам себя срисую в зеркало.

Прозвища, данные детками своим наставникам, остаются несмываемыми, как тавро. Кляча так Кляча — на всю жизнь.

Евдокия Иродионовна Нешмонина пережила два века в педагогике и два совершенно различных прозвища. В гимназии ее звали «Жанна д’Арк», в школе — «Бабушка революции». Путь от «Жанны» до «Бабушки» был долог и труден, как путь всего поколения ее возраста. Начав его чуть ли не с народниками, она восторженно встретила революцию. И даже само ее прозвище не было насмешливым, а скорее было признанием заслуг.

Но годы есть годы. Она тяжело ковыляла по коридору с огромным портфелем, напичканным необходимым на ее уроках реквизитом, и ни один великовозрастный олух не додумался ей помочь, боясь упрека в подхалимстве.

Я далек теперь от либеральных оценок детского озорства.

Порой Потехин и его милые друзья с их дикими выходками кажутся мне малолетними, еще не сознательными, но преступниками. Снимите с себя очки, милые ровесники, бабушки и дедушки, посмотрите на своих внуков, этих гривастых молодцов, повторяющих ваши же «подвиги»! На кого нынче сваливать их плохое воспитание? На проклятое прошлое? Создать еще одну «пятнистую» комиссию? Она не поможет. Подобные воспитывают себе подобных. Но есть и исключения из правил.

Рассказывая в предыдущих главах о Чирике, я должен добавить, что он прекрасно учился и хамил только дома.

Дети добры от природы, но и жестоки ее же властью. Один заживо раздирает лягушку, другой брезгливо бежит от этого зрелища, но атавизм первобытного человека все еще доживает в их душонках.

Мало ли авторов умиляется по поводу своих детских шалостей!

Пожалуй, если это шалости. А где грань между озорством и правонарушением?

Евдокия Иродионовна, помнившая обычаи царской гимназии мужской и женской, заставшая бои между школьными классами, так мило описанные Паустовским и более сурово Помяловским, она смахивала кнопки, положенные на ее стул, вытаскивала из-под ножки стола пробки с хитроумными взрывателями, она знала столько каверзных уловок и ухищрений, что ни одному сопляку с самой дикой фантазией вроде Потехина было не угнаться за ней.

Но, повторяю, годы есть годы.

Однажды, доведенная до отчаяния, она молча подошла к Гошке, на последнюю парту, и огрела его по башке большим деревянным циркулем, которым чертила на доске. Не шутя. Во всяком случае, вылетел из гнезда циркульной ножки мел. И сейчас же вскочил староста класса, активист и хорошист. Он назидательно сказал:

— Евдокия Иродионовна, нельзя в советской школе бить советского ребенка советским циркулем по советской голове!

— Бить нельзя, — согласилась старуха, — а воздействовать на вредного балбеса можно и надо! — И добавила еще, полегче.

Теперь, когда Потехин идет на старое кладбище и проходит мимо деревянного ящика, покосившегося на неуклюжем холмике, вместо памятника, на могиле заслуженной учительницы Нешмониной, он останавливается и, сняв шапку, думает: «Надо, надо было, Евдокия Иродионовна, третий раз добавить. Скорее бы пришло познание некоторых истин».

2

Про таких, как Потехин, не скажешь, что он на своем веку мухи не обидел. Побил он их немало, было на то время. А тут вот впервые задумался глубокомысленно: как это муха умеет сидеть