Не расти у дороги... - Юрий Васильевич Селенский

— Не очень, в Хибинах нет очень высоких гор.

— А вы мамонтов ели? А вы в Африке были? А у вас компас есть? А я на плотах по Волге плыл. А вы еще будете нам рассказывать про полярные сияния?

Гордость и самодовольство распирают Гошку — шутка ли, он разгуливал в Морском садике с самим Кисловским. Его одолевают все, все выспрашивают и расспрашивают Гошку: «Ну, чего он? Про что он говорил?» — «Он сказал, что вы все дураки. И я — тоже, — уточняет Потехин. — А еще он сказал, что если я исправлю все отметки, то он летом возьмет меня в путешествие».

При этом сообщении никто особой зависти не высказал. Только самый рассудительный, староста класса, сказал: «Ну, это, положим, — насчет путешествия. Он-то, может, свое и сделает. Но ты... Сомневаюсь, чтобы ты за одну четверть успел вылезти из всех двоек».

На другой день сам завуч пожаловал к Потехиным в гости.

Гошку выгнали погулять, пока завуч объяснялся с мамой. Гошка, конечно, подслушал, как завуч строго и назидательно выговаривал маме, будто она была его ученицей. Потом он рассматривал все Гошкины учебники и тетрадки и даже одну тетрадку прихватил с собой на память.

Очевидно, ему понравился свой собственный портрет, который Гошка нарисовал на уроке.

Хороший портрет. Очень похож был завуч на этом портрете. И нос как кукурузный початок, и уши лопухами. Ну, подумаешь, что Гошка изобразил завуча в каске пожарного! Зато галстук был тютелька-в-тютельку, и полоски на галстуке были очень похожи.

Или, может, ему понравились самолеты, которыми Гошка разукрасил всю тетрадь? Эти нигде и никем не виданные, летательные аппараты пикировали, взлетали, снижались, зависали в петле Шевиара или шли на посадку в сплошном тумане.

Туман был густо наведен сажей, и за ним самолеты почти не были видны.

Стена возле подоконника тоже была вся украшена рисунками с аэропланами. И на самом подоконнике, на котором Гошка учил уроки, предпочитая его столу, стратостат «Авиахим». Но техника мертва без людей, поэтому и о кадрах авиаторов Гошка тоже позаботился. На стене в самодельных рамах пребывали Михаил Михайлович Громов, одноглазый летчик Вилли Пост и портрет Фридриха Энгельса. Пониже красовалась выдранная с мясом титульная страница из книги известного американского писателя-пилота Джимми Коллинза.

Ныне любимого Потехиным Сент-Экзюпери в этом частном собрании тогда еще не было.

Завуч, рассматривая Гошкины ценности, выпытывал у мамы: «Так это Громов? Хорошо. А это что за одноглазый пират? А это что за Джимми? Книжечка, кстати, украдена из городской библиотеки. А это кто?» Мама пожимала плечами: «Право, не знаю». Педагог здесь же начал поучать ее, что душу ребенка надо знать лучше, чем свою. Вызвали ученика.

— Скажи, Потехин, почему рядом с портретом Фридриха Энгельса у тебя подвизается какой-то сомнительный тип?

— Что делает? — не понял Гошка.

— Ну, не подвизается, а находится. Ты прекрасно понял, о чем я говорю.

— Это не тип. Это — летчик.

Но завуч грозно пресек:

— Глупость! Вместо этого сомнительного Вилли мог бы поместить портрет Водопьянова.

— А где, где его взять? У меня есть один маленький, но он очень тусменный.

— Какой?

— Тусменный, неясный, значит, — темный.

— Ты мне дурака не валяй. Ты сам тусменный. А зачем страницу выдрал?

— Это летчик-испытатель Коллинз. Он написал мировецкий рассказ «Я мертв». Я даже заплакал, когда его читал. Он при жизни описал полет, в котором погибнет. Это его последний рассказ. Он, знаете, как точно описал, как при кабрировании сначала лопнул лонжерон крыла, потом узел, связывающий крыло.

Завуч подозрительно покосился на Гошку:

— Вот всякую глупость — пилоны и лонжероны — ты запоминаешь, а что гипотенуза короче двух...

— Гипотенуза, она не летает, — кисло поморщился ученик, еще больше огорчив учителя.

Прощаясь с мамой, завуч строго показал на Энгельса и сказал:

— Энгельс — это хорошо. Пусть он вдохновляет весьма посредственного ученика на успеваемость и дисциплину. А всех этих «тусменных» советую вам снять.

Сегодня все годы учебы представляются Гошке сплошной войной. Войной между детьми и взрослыми, войной условностей и безусловностей, войной характеров, убеждений и нравов. Усердные и покорные всегда побеждают. Их награждают и возвеличивают, они ни в чем не сомневаются, они все берут на веру, в их сознании все укладывается в бетонные колоды истин: два пишем, два — в уме. «Аш два О» — мы согласны, мы не станем переиначивать формулу воды, мы — отличники. Двоечники — всегда протестанты, раскольники, вольнодумы. Но и они не все одинаковы. Отличников легко построить в шеренгу и скомандовать: «Кругом марш!» Двоечники начнут крутиться на одной ноге кто куда. Один не хочет шагать назад, потому что глуп и несообразителен от природы; другой — потому что уж слишком умен; третий вообще весь соткан из противоречий, и самому ему непонятных, он никуда не собирается шагать, ему и на одном месте неплохо.

В последующей жизни Потехин не раз убедится, как с треском разваливаются бетонные колоды школьных истин. В одной геометрии параллельные прямые сходятся, в другой — нет. Он удивится, что вода имеет не единую формулу, что откроют штучки и поменьше атома.

Он побывает у горы Кукисвумчор и благодарно помянет своего любимого учителя — первопроходца этих мест.

Он побывает в океанах и пустынях, он досыта полетает на самолетах, автожирах и аэростатах, но так и не поймет, зачем в именительных женского рода типа мышь следует ставить мягкий знак.

Спасаясь от унылого однообразия школьных программ, детвора привносит в учебу много озорства и баловства ради разнообразия. Да и только ли дети стремятся к разнообразию? Разнообразие в жизни — вещь существенная. Ради разнообразия взрослые люди меняют места проживания, меняют вкусы и привязанности. Ради разнообразия были открыты полюсы — северный и южный. Но этого показалось мало. Тогда установили полюс недоступности, полюс магнитный, полюс жары и холода. Ради разнообразия меняют ширину штанин и раскрой собственной бороды — мало ли чего понаделано в мире ради разнообразия?

Кто знает, может, ради того же самого менял Потехин классы, школы и коридоры? Но и школа пеклась о разнообразии и время от времени меняла учителей. Теперь, убей бог, не вспомнить Гошке, откуда взялся учитель Никонов. Да, Иван Иванович Никонов, преподаватель литературы. Собственно, он не приехал, не пришел и не прилетел, он — возник.

Боцман стоял на голове. Он на спор был должен простоять на голове всю перемену и малость призадержался. Лариса Коршунова, хвастаясь перед Любой Зубковой, примеряла новые чулки. Чуня ремонтировал духовое ружье из бамбуковой трубки. Юрка Горев переделывал в дневнике единицу на четверку. Гошка, опоздав