На коне бледном - Энди Марино

Свет гаснет. Музыка смолкает. Энджело смеется.

– Божественное провидение.

– Твою мать… – вздыхает Бет Два, выбрасывая тряпку в мусорное ведро.

– Следи за языком! – рявкает Констанс. – Тупая шлюха.

Бет Два пропускает это мимо ушей.

– Эй, Ти! – окликает она дочь. – В картотечном шкафу лежат свечи, принеси их, пожалуйста!

Никакого ответа. Энджело снова смеется. Тейлор в очередной раз показывает на деле, как выглядит подростковый молчаливый бунт.

Джерри затягивает песню Роя Орбинсона с того же места, где закончил он – только поет дрожащим душераздирающим голосом.

– Тейлор! – снова пробует Бет Два. Ждет секунд двадцать, а потом сама идет в заднюю комнату.

Тейлор сидит на деревянном стуле, откинувшись назад, подогнув ноги к самой груди и упершись кроссовками в край стола – дома это делать запрещено, но они же сейчас не дома, и Бет Два насрать, что Тейлор оставляет на столешнице заведения грязные отпечатки обуви. Что ей Кевин сделает? Уволит? Ну, удачи в том, чтобы найти себе Бет Три, которая будет все это дерьмо разгребать.

– Эй! – Бет Два, прислонившись к дверному косяку, окликает дочь. В наступившей тишине слышно дребезжание какой-то визгливой поп-музыки, больше всего напоминающей проигрываемый на тройной скорости саундтрек из компьютерной игрушки. Под капюшоном худи Тейлор – новые наушники с шумоподавлением. Глаза закрыты. Замерев совершенно неподвижно, она лишь дрожит в такт музыке, не обращая внимания ни на присутствие матери, ни на отключение электричества, ни на что бы то ни было еще. Бет Два задумывается, а не знакома ли уже ее дочь с сигаретами, а затем решает, что, наверное, знакома. Черт возьми, да Бет сама, когда была ровесницей Тейлор, курила. И сейчас это кажется неуместным лишь потому, что Бет стала слишком старой и Тейлор на ее фоне – просто младенец. Плюс у нее до сих пор брекеты стоят.

– Тейлор, – снова пытается окликнуть дочь она – хотя и без особого энтузиазма. Затем качает головой, подходит к щербатому картотечному шкафу, стоящему в углу. Верхний ящик забит драгоценными «документами» Кевина – все они в папках цвета древесной коры. Бет роется в стопке пожелтевших бумаг и достает три огарка и коробку длинных красных свечей – их вполне можно на Дне благодарения зажигать.

– Спасибо за помощь, – говорит она. Тейлор пишет маркером на своем колене, прямо на джинсах. Бет Два несколько секунд смотрит, вспоминая день, когда она купила ребенку эти чертовы джинсы – причем в хорошем торговом центре, – а сейчас на них красуется новая пентаграмма.

Стоя в дверях офиса, она слушает, как Констанс начинает рыдать. Старуху бросает из одной крайности в другую: то она жесткая, то сентиментальная. Как раз то, что им сейчас нужно. Бет Два закрывает глаза, вспоминая, как она ехала по необъяснимому маршруту – который провел ее через весь город, – для того чтобы снова вернуться обратно. Ее охватывает отвращение. Невозможность всего этого. Устроенное Констанс представление «горе мне» словно пронзает ее, просачивается прямо в кости. Бет Два вздрагивает. Старушка прямо новых высот добилась. Впрочем, неважно. Выплесни свое горе, Констанс. «Абажур» совершенно безопасен. Господь знает, что тебе больше поплакаться негде.

Кто-то из завсегдатаев присоединяется к ее вою, вплетая в напев унылое бормотание, странные размеренные всхлипывания, звучащие на низкой частоте. Бет Два озадаченно распахивает глаза. А это еще кто, черт возьми? Джерри?

Больше не оглядываясь на Тейлор, она выходит из комнаты. Заворачивает за угол и делает глубокий вдох, готовясь к тьме, возникшей из-за вырубившегося электричества, к выплескивающемуся наружу отчаянию старухи, да и ко всему остальному, что творится в этом чертовом городе.

Бар переполнен новой странной энергией. По полу скользит пара дрожащих и нереальных фигур, кренящихся на бок, как тонущий корабль, из их сморщенных пастей несутся рыдания, а тела переливаются красками, которых Бет Два никогда не видела. Эти цвета кажутся пародиями на известные ей оттенки, но которых еще не существует, позаимствованные у столов, плакатов на стенах, старой алюминиевой плитки на потолке.

Крепко сжав свечи, она понимает, что не может пошевелиться. И не может сказать, хочет ли она шевелиться. Холод страха леденит душу, и все же он где-то там, вдали. Констанс, Джерри и Энджело сидят, склонившись над своими напитками, не сводя глаз с незваных гостей. Они тоже насторожены, но не слишком напуганы. Констанс распахнула рот.

Двое незваных гостей наклоняются вперед под таким углом, что делает следующее движение невозможным, но они одновременно скользят прямо к Терри с плавностью, совершенно не соответствующей их внешности. Бет Два с каким-то отстраненным и тупым восхищением видит, как губы Терри начинают дрожать. По лицу текут слезы. Одно из этих существ начинает выпрямляться, и Терри уже смотрит прямо в его сморщенный рот. Зубастая пасть медленно начинает всасывать кусочки клетчатой фланелевой рубашки Терри. Рисунок перетекает в складки тела твари. Терри пристально смотрит на обрывки похищенной у него реальности. А потом вдруг встает, вытягивается, словно ему в позвоночник вонзили прут, открывает рот и жалобно скулит, как потерявшийся щенок. Бет Два, держа в руках свечи, слышит, как его вой присоединяется ко все нарастающему хору.

Первая тварь стоит прямо перед Терри, их лица разделяет всего несколько дюймов, и кажется, что они пристально смотрят друг на друга, хотя Бет не может сказать, есть ли у этого создания глаза.

Она отстраненно спрашивает себя, не пора ли им всем бежать. Но разлившаяся в воздухе печаль так тяжело давит на нее и она так устала. Да и вообще, разве эти древние попойцы могут бежать? Лучше просто посидеть и допить содержимое своих стаканов.

Вторая тварь берет Терри за правую руку и, кажется, внимательно рассматривает ее. Затем берет его за левую и продолжает разглядывать. Бет Два думает, что, должно быть, Терри очень трудно стоять, так идеально выпрямившись. Но в следующий миг вторая тварь с огромной скоростью дергает верхней конечностью. В воздухе дрожит размытое пятно. Рука Терри, аккуратно и бескровно отсеченная у самого запястья, падает на пол. Он все так же плачет, но не кричит. Воющая тварь, должно быть, срезав руку, одновременно – как бы это правильно назвать? – прижгла рану. Мелькает новое размытое пятно, и тварь отрывает плечо Терри. И снова нет ни капли крови. Все очень мирно, тихо. Когда плакальщики отделяют часть живота Терри, мысли Бет Два начинают немного путаться. Вот они отрезают ему правое бедро от паха до колена, и Терри выпрямляется на одной ноге. Он рыдает, из носа текут сопли.

Первый плакальщик собирает кисть, предплечье, живот и бедро в аккуратную кучку на