Пчелы - Екатерина Нигматулина

радио. Дудит дудочка. Поет Барыкин: «Я буду долго гнать велосипед». Щекочет в носу. «В глухих лугах его остановлю…»[93] Аглая вздрагивает. Да! Конечно! Луга. Детский гроб. Велосипед. Паспарту, я вспомнила! Я все вспомнила! Я готова войти в сокровищницу! Фелиндра, поверните голову тигра!

Глава тринадцатая

Улей

Как океан-море из всех столбовых рек и протоков собирается и силен бывает, как полая вода дюжа и сильна бывает, ломает лес и урывает берега, несется через острова, кусты, зеленые луга и болота заливает, так бы у меня, раба Божия, пчела в пасеке сильна и дюжа была, и несла мед со всех четырех сторон, завела б себе детей, отпущала б сильные рои, работала б сама себе, в люди не ходила б и к себе чужую не пущала б, со всех сторон оборонялась. Небо — ключ, земля — замок.

Тамбовские губернские ведомости. 1864. № 16

Все тридцать лет, что он ее знал, он хотел обменять свою мать. Нелепая, назойливая, напрасная. С будто съеденными губами. Он не был на нее похож. Внешность досталась от фантомного отца. Отца он никогда не видел, просто знал: встретит, поймет — отец. Высокий, красивый, идеальный. С римским носом.

То, что мать можно обменять, он понял довольно рано. В четыре года. На пятидневке. Но вторникам, четвергам и субботам дежурила Клаша Юрьевна, нянечка с отвисшими бегемотьими щеками, коричнево-розовыми. Клаша Юрьевна вечно притаскивала крошащиеся засушенные листья, желуди в стариковских беретах, твердый, как скорлупа грецкого ореха, пластилин. Диафильмы вечером смотреть не разрешала. Заставляла делать поделки матерям: лепить зверушек, клеить аппликации, рисовать бесконечные открытки. Он отказывался. Клаша Юрьевна сначала его уговаривала: «Ах какой упрямый мальчик! Матери ж приятно будет! Давай, сделай из шишки зайчика!» Потом угрожала: «Оставлю тебя завтра без полдника! Понял?! Посмотри, какой у Лени славный медвежонок вышел!» Трясла кулаком и бегемотьими щеками: «В кого ты такой говнюк?! Тебя потому и сдали в пятидневку, что ты маленький говнюк! Мать тебя обменяет на другого ребенка, посговорчивее! И правильно сделает! Такой говнюк никому не нужен». Сдавалась, отставала. Он сидел на стульчике молча. Слушал. Радовался, что он говнюк. Хотел быть еще большим говнюком, чтоб его поскорее обменяли. Мать поделок не получала. Но все равно забирала каждую пятницу домой. Мать у него была такая никчемная, что ей даже обменять его не разрешали. Детдом. Восемь классов образования. Фабрика. Две смены через две. Комната в общежитии. Ребенок. Рожала она его в августе, жарком, как литейный цех. Под окнами роддома пьяные мужики горланили «Ой, мороз, мороз!».

Он поразмыслил, решил действовать. Если матерям можно обменивать детей, почему он не может обменять мать? Она была ему ни к чему. С двух месяцев он жил на пятидневке. Мать не успела его понянчить, вышла на работу. Он видел ее по выходным. Добираться до сада было далеко, на двух автобусах, пятьдесят минут в одну сторону, пятьдесят — в другую. Забирать на два часа домой вечером, чтобы снова вставать в ночи, долго зябко трястись в автобусе не имело никакого смысла. Но и такая напрасная мать смысла не имела.

Он завидовал детям, родители которых прилежно забирали их домой в семь вечера. Каждый день. Каждый день. Завидовал запоем, зверски. Нет, не завидовал. Он их ненавидел. Всех. Тех, кого забирали в пять, ненавидел еще сильнее. Он не понимал, почему их, таких обыкновенных, таких глупых, таких скучных, забирают каждый вечер. Родители будто и не замечали, что есть мальчик умнее, красивее, лучше есть мальчик. И ходить никуда не нужно. Вот же он.

К родителям в саду он присматривался внимательно, въедливо. Стоял за шкафчиком в раздевалке. Скоблил ногтем отшелушивающийся лак. Выбирал. Больше всего мечтал обменять свою мать на тетю Марусю, маму Костика. Тетя Маруся пахла ирисками. У нее была длинная коса, вишневое драповое пальто с четырьмя пуговицами и серый пушистый меховой воротник. Воротник знал: таких, как тетя Маруся, больше не бывает, обнимал, прижимался к пухлой щечке, не отпускал. Зимнее пальто сменялось демисезонным. Демисезонное — пиджаком. Воротник не менялся. Тетя Маруся его аккуратно отпарывала. Перешивала. Выглядела как тетя из телевизора. Очень красивая тетя из телевизора.

Однажды он, как обычно прячась за шкафчиком в коридоре, смотрел на нее. Костик доедал вонючую рыбу с водянистым пюре, опаздывал. Тетя Маруся заметила, подозвала, взяла на руки, угостила «Золотым ключиком» — у нее всегда в кармане были ириски. А потом сделала неожиданное — назвала по имени. По имени. У него аж живот окаменел. Она знала, как его зовут. Может, она хочет обменять Костика, такого глупенького (никак до десяти считать не научится, а он уже до ста, до ста умеет), низенького, в толстых очках, на него? И он пообещал себе, что, если тетя Маруся обменяет его на Костика, он будет каждый день делать ей зайчиков из шишек и человечков из желудей и спичек. Тетя Маруся была очень красивая. С косой. С воротником. С ирисками. Но тетя Маруся его не обменяла. И на руки больше никогда не брала. Разрешила после того вечера Костику вовсе не ужинать. А он все стоял за шкафчиком, ковырял ногтем отшелушивающийся лак. Не работало. Тетя Маруся доставала ириски из кармана пальто, отдавала Костику. Костика же уводила домой. Такого низенького, такого глупого, такого обыкновенного. Который даже рыбу доесть не может.

Где берут мам, как у Костика, он не знал. И спросить было не у кого. Он животом чувствовал, что такое лучше у взрослых не спрашивать. Он рано понял: взрослые не любят отвечать на действительно важные, настоящие вопросы. Боятся. Зато он рано научился читать. Виктория Кимовна, воспитательница с шиньоном тети Вали из «Спокойной ночи, малыши!», научила. Сажала его на табуретку, давала в руки «Мойдодыра», «Муху-Цокотуху», рассказы про слепого бельчонка, велела читать всей группе. Уходила на кухню пить чай. Он сидел на табуретке и читал. Сначала по складам, водя пальчиком. Потом все быстрее и быстрее. На него приходили любоваться нянечки, всплескивали руками, умилялись: «Это ж надо! Такой маленький и так читает! Сам! Ну ты посмотри, Валь!»

Дома он не читал ни Чуковского, ни Бианки, у них и книг-то с матерью не было. Но когда тетя Паша, вахтерша общежития, уходила к себе в комнату или засыпала на посту, он утаскивал у нее телефонный справочник. Внимательно изучал. Начал с буквы «О». Пытался найти «Обмен матерей». Буквы в справочнике были черные, мелкие, тараканами разбегались по