Пчелы - Екатерина Нигматулина

Платона и Бродского. Они смотрели на него, как тетя Маруся на Костика. С полным обожанием. Некоторые, конечно, вели себя странно. Ленка с четвертого курса устраивала истерики. Хотела опять загнать в клетку. Ставила ультиматумы, съедала себе от слез губы. Его это не трогало. Он их обменивал — быстро, без раздумий, без справочников тети Паши. В отличие от матери, обмен девочек был простым и легким. В педе на инязе училось на всем потоке в шестьдесят человек всего три парня, и он единственный был красив, умен, в джинсах, белой рубашке с острым воротничком и кардигане на четырех пуговицах. Когда он поступил, на востоковедении учился еще грузин Вепхо, другой любимец женщин с пучками, но Вепхо пришлось терпеть недолго. Он через год выпустился. Говорили, его распределили куда-то на Дальний Восток.

На третьем курсе Жанна, дочка дипломата, москвичка в пятом поколении, с которой он тогда спал, подсунула ему почитать «Мы» Замятина. Он и встречался-то с Жанной из-за библиотеки ее отца, где были запрещенные книги. Он прочитал «Мы» и все понял. И про воспитание. И про твердую любовь. Но главное — про пчел. Про пчел, губы, сладкую боль цветения.

Девочки так на него и смотрели, восторженно, по-пчелиному, подчиняясь. Отдавали ириски, пластинки The Beatles, девственность. Ириски он не брал, сам угощал их эскимо и жвачкой, катал на каруселях в парке Горького, водил гулять на ВДНХ и Воробьевы горы. Некоторых счастливиц ночью, стараясь не шуметь, а все равно громко смеясь, проводил в общежитие. Вовка, сосед-физик, покорно уходил спать на матрасе к друзьям.

Довольно быстро он понял, что жизнь пчелы недолгая. Некоторые, как Жанна, держались, но даже она больше полутора лет не смогла. У пчелы была норма часов полета, а потом она узнавала про других пчелок, жалилась, беспомощно трепыхала поврежденными крыльями, но взлететь уже не могла. Пчела обязана подчиняться. Смотреть с восхищением. Вожделеть. Это всегда было тяжело. Смерть пчелы. Он их в этот момент ненавидел сильно, жадно, как Костика, как тетю Марусю. Но никогда не истерил. Просто уходил. Молча. Холодно. По-английски. Здесь больше не было обещанного рая. Здесь был еще один труп пчелы.

А потом случился путч, и он встретил Марго.

Марго стала недостающим элементом улья. Маткой. Королевой. Центром, без которого улей не выживает. Он всегда подсознательно искал ее, ждал, чуял их встречу.

Встретил в девяносто первом. Возле танков. У Белого дома. В судьбоносный год для страны. И для него. История его выделила, взяла в сообщники, наградила. Теперь все наладится. Будет по-другому, по-новому, как надо будет.

Марго никогда не была рабочей пчелой. Это было понятно сразу. Решительная, цельная, спокойно красивая. Не мучительно, разнузданно, непокорно красивая, как Полина — красоту Полины он не мог себе объяснить, — а геометрически выверенно, точно. Высеченная не гениальным, но талантливым скульптором-отличником. В Марго все было симметрично, четко, по правилам, без изъянов, она служила ему с полной самоотдачей.

Марго никогда не была просто наблюдателем, она соучаствовала, содействовала, сопереживала, находилась рядом. Марго управляла жизнью. Четко, без сбоев. В красном берете и коротком платье. Вагоновожатая, а не одна из этих напрасных Аннушек-Пелагеюшек, которые только и делают, что торчат в бакалейных магазинах, а потом вечно, пролив масло, загаживают себе юбки. Не отстирать. Как пятна на простынях на пятидневке.

Марго влюбилась в него сразу. Вручила ему тогда на площади марлевую маску против нервно-паралитического газа и всю себя, как с обрыва в холодную реку прыгнула. Разбежалась, сложила ладони и полетела. Не задумалась. Не зажмурилась. Красиво, без брызг прорвала воду кончиками пальцев. «Ах, скорей, скорей! Друг мой! Радость моя!» Тут не было ничего удивительного. Они все так прыгали. Удивительное случилось потом. Марго, в отличие от других, о воду не разбилась. Стала ее частью. Научилась плавать, не умирать, задерживать дыхание.

Когда Марго в первый раз узнала — О позвонила им домой, — не сказала ни слова ни истеричной О, которая своим пухлым голосом предъявляла на него самовыдуманные права, ни ему. Положила трубку, спокойно спросила, что он предпочитает на ужин. Погладила по руке, улыбнулась мягко, без брызг. Он предпочитал запеченную картошку с курицей. Она приготовила. Очень славно вышло, он до сих пор помнил вкус сочной, не пересушенной курицы, запеченной картошки и вкус полной, истинной сытости, которую он искал всю свою жизнь.

Марго единственная его поняла и приняла. Полностью. Как есть. Единственная не пыталась загнать обратно в клетку. Единственная смотрела на него снизу вверх и не оскорблялась этим, не ранилась. Стала тети-Марусиным воротником. Знала — отпускать нельзя. Нужно приспособиться, привыкнуть, потерпеть. Когда воротник отпарывают и перешивают, воротнику колко, смутно, больно, но потом снова будет тепло, нежно и щека тети Маруси. В жизни нет ничего бесплатного, вопрос — чем ты расплачиваешься.

Союз рухнул. Они поженились. Уехали в Америку по программе Work & Travel. Все стало просто, спокойно, предсказуемо. С Марго все всегда было просто, спокойно, предсказуемо. Так, как никогда раньше не было.

Когда тело Марго утратило медовость, упругость, молодость, она это приняла. Так же просто. Так же спокойно. С достоинством. Без истерик. Как настоящая королева. Нет, Марго не потолстела, боже упаси. Да, он любил юные пухлые тела своих пчел: любил мять их, нежиться ими, слизывать розовость их кожи. Но пухлость тела пчелы была юной и упругой. Как у Н. Быть толстой женщиной среднего возраста… это другое. Они в Америке насмотрелись, thank you very much. Распущенность. Мерзость. Нет, Марго не могла потолстеть. Это было невозможно. Она и сладкое-то не любила, особенно ириски. Проклятие, а не конфеты. Мерзкие, липкие, портят зубы. Марго зубами гордилась — белые, прямые, твердая костная ткань. Генетика хорошая. После родов он подарил Марго абонемент в лучший спортзал города, самый дорогой пакет услуг с личным тренером, смахивающим на Патрика Суэйзи. Марго послушно ходила три раза в неделю. Через полгода легко влезла в свое гимназическое платье: «Представляешь, как раз!» Он ее очень хвалил, подбадривал: «Идеально на тебе сидит, Марго». Но интерес к ней как к женщине он, конечно, потерял. Играть в карты против природы — бесполезно и глупо, проиграешь. А жульничать, как делали некоторые, уродуя себя пластическими операциями и надутыми, как задница павиана, губами, и вовсе опасно. Нет, Марго была умна, она понимала свои ограничения. Уважала их. А он уважал за это ее.

Сторге. Идеальная сонастройка. Идеальный механизм из двух человек. Марго чувствовала, когда пора навестить мать в соседнем городе или коллегу в Москве. «Знаешь… — Она всегда опускала