Пчелы - Екатерина Нигматулина

свое время. Каждую взрастить по-своему. Это был важный урок для него. В следующий раз он будет осмотрительнее. Дело не в возрасте. Обидно. Он на нее рассчитывал. У нее был потенциал стать его медом хотя бы на пару лет. Смотрела на него просто, восхищенно, не моргая. Откроет большие янтарные глаза и смотрит. Он старался, очень. А все делала. Вставала. Садилась. Ложилась. Делала все, что бы он ей ни говорил. Но как-то жутко, холодно, солдатиком, как он в детстве, на пятидневке.

Он не верил ни в астрологию, ни в Бога, ни в экстрасенсов. Но он верил тигру. Когда ему снился тигр, пора было пчелку отпустить. Еще один нумер. Проходной. Не И. Обманула. Себя обманула, что готова. Его обманула, что готова. В Петербурге, когда он попросил ее помочь с Полиной, она заплакала. Он не любил, когда пчелы плачут. Это было жалко, нечестно. Он вздохнул. Он знал алгоритм действий. Злых пчел из улья выселить, добрых подселить. В Москву он ехал с Н. Радостно и легко. Когда он вышел на вокзале, уже все решил. Стипендию он даст Н. В Н так много меда, так много радости, так много жизни. А он отпустит. Пока.

Но место в улье не может пустовать. Улей — это живая система. Улью нужны пчелы.

А я пчельником родился, не на шутку рассердился, пчелы все мне надоели, кроме…

Полина.

Он повторил ее имя вслух три раза.

Полина.

Полина.

Улыбнулся. Имя-заклинание. Он принялся полировать ее имя языком. Полина. Судьба харкнула счастьем. Лежа в кровати, он видел на потолке, в светотени ветвеногих прутьев английское pollinate. Он вытягивал вверх руку, обводил указательным пальцем липово-желтую, лопающуюся придыханием Р, пропевал округлую, ореховую О цвета слоновой кости, переходил к ровным лазоревым палочкам двух L, полоскал горло настоем яблочнозеленой I, упираясь кончиком языка в альвеолярные бугорки за зубами, успокаивался, N, закрывал глаза, отпускал контроль и падал в первородный, изначальный крик любого младенца, асинхронный, аритмичный, апельсиново-алый А-А-А, оповещающий изможденную родами мать о том, что он уже здесь, что он уже сделал первый вдох, что он немедленно, безотлагательно требует положенную ему по праву рождения, по праву еще пульсирующей между ними, еще живой пуповины, ее материнскую любовь, настоящую, животную, безусловную. Всю. До капли.

Полина была первой пчелой, имя которой он не хотел усечь до одной буквы, хотел оставить целиком. Полина.

Он был терпелив. Пятидневка научила его ждать. Он всегда дожидался. А когда становилось совсем невмоготу, просто принимал лекарство. «Матушка, матушка, что во поле пыльно?» Смолы, воск, пыльца. «Сударыня матушка, что во поле пыльно?» Секретные челюстные железы его пчелок работают бесперебойно. «Дитятко милое, кони разыгралися». Производят лекарство. «Матушка, матушка, надвор гости едут». Темно-бурое. Горькое. С древесным запахом. «Сударыня матушка, на двор гости едут!» Похожее на тот твердый пластилин, из которого пыталась заставить его лепить Клаша Юрьевна. «Дитятко милое, я тебя не выдам!» Его… радость. «Матушка, матушка, на крылечко идут». Его прополис.

Эпилог

Прополис

Укус.

Жало застревает в коже рыболовным крючком. Покраснение.

Головокружение.

Обморок.

Синий.

Пчелы всегда летят на синий. Такова природа пчелы.

Сота.

Теплая, непрозрачная, мутная, ажурная тюремная камера.

Маточное молочко.

Сладко-кислое, питательное, растящее. Рождение.

Неожиданное, выпуклое, прорывающееся. Голод.

Дикий, неудержимый, выталкивающий. Хоботок.

Хоботок.

Поцелуй другой пчелы.

Благословение. Крылья. Прозрачный узор. Пища. Мед. Жизнь.

У жизни вкус меда.

Теплый. Материнский. От него сладко и немного першит горло.

Матка. Королева. Пульс.

Главное в матке — ее запах.

Толстый. Надменный. Хватающий за жабры. Втереть.

Перенять.

Стать частью.

Передать другим.

Получить в ответ душистый пароль танцующей пчелы-разведчицы.

Что это?

Лиловая альпийская фиалка или персиковый флокс?

Синяя горечавка или голубой ластовник? Бледно-пурпурный чертополох или лимонный лютик?

Красные бобы или желтый иммортель?

Липа?

Должно быть, липа.

Липа всегда цветет первой.

Обильно. Мелко. Желто-зелено.

Богатая белком пыльца хватается за задние лапки. Льнет.

Собирать.

Делиться.

Пьянеть.

Красный язычок.

Опыление.

Протеком застрявший на потолке кит.

Быть осторожной. Выживать. Охранять улей от шершней.

Драться. Защищаться. Быть уникальной.

Всегда быть уникальной.

Холод, дождь, закат — все смерть.

Отлетать свои пятьсот часов.

Износить крылья

Как?

Когда?

Почему?

Умереть. Тихо. Спокойно. Без истерик

Пчела никогда не плачет. Пчела выполняет свой долг и с достоинством умирает.

На ее место в теплой, непрозрачной, мутной ажурной соте вызревает личинка.

Новая, жирная, уже живая.

Королева работает без остановки.

Улей работает без остановки.

Тигру постоянно нужно свежее мясо.

Трупы в улье лишние. Трупы не дышат. Трупы занимают ограниченное, столь ценное жизненное пространство.

Пчелы знают, что делать.

Две пчелы аккуратно, двигаясь боком, выталкивают твое тело туда, вниз, в подлесок. Северный ветер сдует тебя, жирная капля дождя прибьет к земле где-то не дома, где-то в темном лесу, за косогорами, там, где бродит твое детское сердце, так и не отпетое, не похороненное и оттого беспокойно живое. Ты станешь почвой, перегноишь в сок корней, в пыльцу липы, в пищу новых пчел.

Аглая вытянула руку, достала карандаш из мать-и-мачехи, поковыряла. Подцепила обгрызенным ногтем рассохшееся дерево, выскребла грифель. Надавила так сильно, что там, где на листке было написано слово «мания», целлюлоза не выдержала, пискнула мышью, порвалась.

Аглая захлопнула дневник, сунула в рюкзак, сбежала с вала. К остановке у пешеходного перехода подошел восьмой автобус, тот самый, что возит их летом на дачу. Автобус попыхтел, высадил пассажиров, загрузил новых, уехал. Все почти по расписанию. Аглая перешла дорогу. За супермаркетом возле дома простынью цвела черемуха, горчила воздух.

Аглая не остановилась, пробежала двор, забралась по лестнице на седьмой этаж.

— Агуля, ты?

Аглая молча кивнула в ответ, будто Бабушка видела ее из большой комнаты. Чегевара подставил лохматую голову под ее ладонь: «Гладь!» Аглая наклонилась, взяла его морду в ладони, поцеловала. Чегевара довольный побежал докладывать: «Пришла! Домой вернулась! Невредимой!» Аглая уперлась носком левого кеда в правый. Сняла. Голыми пальцами левой ступни в холодный кожаный задник правого кеда. Сняла. Бросила сумку с дневником на галошницу.

Бабушка сидела на кровати, читала «Семь дней». Аглаина растянутая футболка с Розой, Джеком и «Титаником». Черная цветастая рубашка с геометрическим узором. Незастегнутая. Как шелк на ощупь. Совсем как шелк. Мамина. Только байковые клетчатые штаны в цветочек у Бабушки свои. С рынка. Мама на Восьмое марта подарила. Бабушка заказывала себе в подарок мочалки и стиральный порошок. Мама дарила штаны, халаты из ивановского трикотажа (очень хорошее качество) и подписку на «Семь дней». Бабушка прочитывала каждый выпуск от начала до конца, пересказывала всем новости