Пчелы - Екатерина Нигматулина

страницам. Никакого обмена матерей на букву «О» не было. Были органы МВД, пожарная охрана, оргтехэлеватормельмонтаж, ОРС леспромхоза. Большинство слов он не понимал, просто знал: не то, не обмен матерей. Даже близко не обмен. Он прочитал справочник весь. Три раза. Ни в бюро находок, ни на коммутаторе, ни на молочном комбинате матерей не обменивали. Всегда наступал понедельник. Автобус. Пятидневка.

Когда он, уже взрослым, встречал тех, кто отбывал детство на пятидневке, удивлялся, что многие из них ничего не помнят, будто им кто-то добрый и заботливый подтер память кохиноровским ластиком со слоном, самым мягким, не дубеющим в мороз. А он помнил. До сих пор. Отчетливо. Во всех подробностях. Воспитательниц, нянечек, поварих, охранника, деда Сома, с казацкими усами. Помнил, где стояла его кроватка. Помнил, сколько шагов двор был в ширину, сколько в длину, сколько по диагонали. Помнил, как в умывальне пахло содой, а на кухне — какао с пенками, молочной лапшой и чем-то кислым. Он все ел. Он был не Костик. Воротишь нос от свекольного супа — ночью хочешь есть так, о склизкой свекле мечтаешь. Он помнил распорядок дня, всегда одинаковый. Встать, умыться, почистить зубы, причесаться, позаниматься, погулять, пообедать, полежать с закрытыми глазами в тихий час, позаниматься, поужинать, постоять в коридоре за шкафчиком, если повезет — посмотреть диафильмы или «Спокойной ночи, малыши!», если нет — стойко игнорировать поделки тети Клаши. Спать. Иногда черно и спокойно. Иногда с тигром.

Ему часто снился тигр. Большой, красивый, сильный. Не тот плюгавый, которого они видели с матерью в приехавшем на гастроли зверинце. Худой, с приплюснутыми плешивыми задними лапами, жалкий. Тот лежал в углу клетки. На посетителей не реагировал. Бездумно смотрел в одну точку. Будто он умер, но пока не понял, что умер. По дурацкой привычке дышал. Владелец его боялся, на всякий случай держал впроголодь. Посетители от него отводили взгляд — то ли от жалости, то ли от отвращения. Нет. Ему снился идеальный тигр. Тигр для любования. Тигр, управляющий толпой одним взглядом. Шерхан из мультфильма. Только хороший Шерхан. Добрый. Шерхан, победивший огненный цветок. Получивший власть. Получивший сколько угодно свежего мяса. Счастливый… и вечно голодный. Во сне он все время ел. Ел. Но никак не мог наесться. Никогда. Просыпался утром он не по будильнику, жужжащему в комнате нянечек, а от воющего от голода тугого живота под белой худенькой маечкой. Через час был завтрак. Горячая манная каша или омлет-медуза. И щедрый ломоть батона с желтым жирным желанным кубиком сливочного масла!

Ночевали в саду обычно человек десять — двенадцать. Но бывало, забирали всех, кроме него. Двадцать аккуратно застеленных железных кроватей. Его — у окна. Он залезал под жидкое бесцветное верблюжье одеяло в белом, пахнущем крахмалом пододеяльнике, аккуратно, чтобы не растормошить.

Подпихивал под себя с другой стороны. Лежал солдатиком. Представлял, что его кровать тоже застелена и пуста. Что его тоже нет на пятидневке. Что он тоже дома. Когда он не мог заснуть, вытягивал вверх руки, играл с пальцами или смотрел на тени на потолке от проезжавших по улице машин. Если смена была хорошая, в комнату заглядывала нянечка Гуля, звала на кухню чистить картошку. Он забывал про аккуратно застеленную кровать, вскакивал, натягивал полосатые пижамные штаны, бежал. Он любил чистить картошку с Гулей.

Кухня. Кастрюля большая, с него ростом. Холщовый, сказочный, мешок конопатой от земли картошки. Мягкий, байковый голос нянечки. Нянечка чистила и пела: «Матушка, матушка, что во поле пыльно?» Он чистил картошку и слушал. «Сударыня матушка, что во поле пыльно?» Он любил чистить картошку. «Дитятко милое, кони разыгралися». Гуля брала две картошины прямо в кожуре. «Матушка, матушка, на двор гости едут». Варила. «Сударыня матушка, на двор гости едут!» Очищала кривыми пальцами, клала в железную миску. «Дитятко милое, я тебя не выдам!» Посыпала солью. «Матушка, матушка, на крылечко идут». Это было самое вкусное, что он ел за все детство. За всю жизнь.

А потом все закончилось. Картошка. Поделки. Пятидневка. Общежитие. В шесть лет он пошел в школу. Его взяли не в нулевку, сразу в первый класс. Все читали со скоростью двадцать слов в минуту, он — сто тридцать. Матери дали однокомнатную квартиру в новом районе. До школы было две минуты пешком.

В школе он быстро получил подтверждение тому, что интуитивно знал и на пятидневке. Он умный. Умнее всех в классе. Умнее всех в школе. Умнее даже большинства учителей. Кто-то из учителей им восхищался, но большинство — недолюбливали. Он их раздражал. Он задавал им вопросы, на которые они не знали ответов, он быстрее них решал задачки, он в их решениях находил ошибки. Учился исключительно хорошо, всегда. Чтобы мать, не дай бог, не вызвали в школу. Она досталась ему случайно и вызывала жгучее чувство стыда. Она даже не красилась.

Окончил он школу с золотой медалью. Без труда поступил в московский пед. Уехал. Наконец уехал. И первый раз в жизни почувствовал свободу. Свободу и странное, незнакомое чувство власти над людьми. Совсем не как в детстве. Университетские педагоги, сплошь женщины с пучками, его не боялись. Они его хвалили, восхищались, отправляли на межуниверситетские олимпиады и конкурсы чтецов английской поэзии. Уитман. Элиот. Киплинг. Шекспир. Шекспир ему никогда не нравился. «Чего Вы ждете, принц? Чего Вы ждете?» А «Бесплодную землю» Элиота он знал наизусть. Конкурсы выигрывал. Женщины с пучками восхищались еще больше.

В него все влюблялись: девочки из группы, с потока, со старших курсов. На первом этаже в гардеробе висело огромное зеркало. Он первый раз в жизни увидел себя во весь рост, по-настоящему. Первый раз искренне улыбнулся. Совсем не похож на мать. Красив, высок, у него римский нос. На деньги, полученные от частных уроков (женщины с пучками стали рекомендовать его детям коллег: «Исключительный мальчик, лучший на курсе, воспитанный, деликатный, он твою Верочку за полгода натаскает»), он покупал у фарцовщиков рубашки с острым воротником, американские джинсы, кардиганы на четырех пуговицах. Брал за уроки больше среднего. Ему платили. Он очень нравился матерям Верочек. Он пил с ними чай. С восхищением смотрел им в глаза. Цитировал английскую поэзию. Заставлял краснеть. А Верочки приносили домой одни пятерки по английскому.

В первый раз в жизни он почувствовал себя на своем месте, в естественном ареале, перестал притворяться зайчиком из желудей. Девочки, аккурат согласно XXI главе «Опытов» Монтеня, воспламеняли его лихорадочным возбуждением. Он не сопротивлялся. Зачем? В ответ он воспламенял их воображение цитатами из того же Монтеня, а еще