Пчелы - Екатерина Нигматулина

class="p1">К тридцати двум у него было все: семья, растущий бизнес, миссия, а главное, его радость — улей. Сконструированный по всем правилам пчеловодства. Работающий как часы. Тик-так. Тик-так. Матка одна. Количество рабочих пчел варьируется. Каждая на своем этапе инициации. С кем-то еще танец. Кто-то уже вовсю производит мед. А к кому-то он только присматривается. «Одну ягодку беру. На другую смотрю. Третью замечаю. А четвертая мерещится»[94]. Гуля ему в детстве сказку рассказывала про дудочку и кувшинчик, когда они картошку чистили. Н, А, Э и… Полина. Полина ему только мерещилась. Давно. Навязчиво. Против правил.

Пчелы любили сладкое. Цветок, пыльца, ириска. Он всегда носил ириски в кармане, мягкие, американские, темные, как жженый сахар, в шуршащих фантиках. Не ириски даже. Фадж. Нектар. Он дарил им ириски тайно, делая пчел сообщницами, смотря прямо в глаза. В пчелиных глазах он множился, становился объемным, занимал всю зону видимости, каждый из пяти тысяч крошечных глазков мозаики. Дрессировал. В такие моменты он был почти счастлив.

Пчелиная дрессировка давалась ему легко, не как с мальчиком. Прикормить, сделать вид, что охладел, заставить следить за каждым движением. Меня! Меня! Выбери меня! Личинки выбирались из закупоренных воском сот, расправляли крылья. Летели. Свободно и легко.

Улей — множество. Одной пчеле никогда не произвести столько меда, чтобы досыта его накормить. У пчелы ограниченный ресурс. Даже если она сообразительная, мягкая, покладистая. Даже если она трудится с утра до ночи. Пчел всегда должно быть несколько. С одной пчелкой он сидел на валу, слушал Земфиру[95], нежно, едва прикасаясь, заправлял непослушные рыжие прядки волос за уши, любовался молчаливой, вяжущей надеждой в ее янтарных, совсем как у него, глазах. «Держи открытыми глаза твои, и будешь досыта есть хлеб»[96]. Он тянул этот момент, длил. Медленно окунал в мед ложку-веретено, крутил, ждал, пока мед затечет в каждый деревянный зазор, когда можно будет его наконец слизать. Когда пчелка была готова, он переставал верчение, доводил себя и ее до ворот рая, останавливался. Теперь подожди, милая. Преддверие блаженства слаще самого блаженства. Побудь в нем. От другой пчелки в тот же день он благосклонно принимал в дар мед, с такой любовью для него собранный, отстоявшийся, готовый. Можно. Третьей пчелке, еще личинке, смотрящей на него сквозь мутность соты, он писал письма, длинные, только намекающие, что где-то там есть рай. Монтень, Бродский, Платон, он направлял своих пчел. «Посмотри „Общество мертвых поэтов“, А, — только непременно посмотри, я хочу с тобой его обсудить», — а на следующем уроке в группе, где была А, залезал на стол, читал стихи. На английском, конечно. На А не смотрел. Дарил ей один из самых исключительных моментов ее жизни. Знал, она запомнит. Навсегда запомнит. Приманивал. Распылял пыльцу. Учил собирать.

Его было много. Его хватало на всех.

Иногда случалось неприятное. На улей нападали шершни. Налетали из ниоткуда. Крупные, мерзкие, всегда страшно идейные, как бывшие секретари парткома. Опаснее, чем бывшие секретари парткома. Те обороняли навязанные им идеалы, эти — самопридуманные, «высокоморальные», свои. Вирусы системы. Шершни пытались разрушить то, что он так долго, с такой любовью и заботой строил. Шершни никогда ничего сами не производили. Они только рушили. Первый раз он испугался. По-настоящему. Неуклюже. Голо. Стыдно. Анафилактический шок. Крапивница. Асфиксия. Потеря сознания. Выжил. Сильный организм справился, выработал антитела, укрепил иммунитет. И он привык. Что поделать? Шершни — часть сложной экосистемы. Им тоже хочется жить. В них даже была некоторая польза. Шершни держали их с пчелками в тонусе, делали ближе, заставляли сбиваться вместе, защищать улей.

Шершни нападали поодиночке. Трусливо, подло. Залетали в кабинет. Мялись у порога. Жалко, неуверенно, глупо. Жужжали. «Я хотела с вами поговорить…» Всегда омерзительное толстое брюшко. Литография Гюстава Доре. Гаргантюа в женском обличье. Доре окружил бы их селедкой под шубой, жирными шмотьями докторской колбасы, мясом по-французски. Свинина, картошка, толстый слой майонеза. Блюдо-оксюморон. Они сами были оксюмороном, насмешкой русского метаболизма: все время сидели на диетах — диета по группе крови, диета Аткинса, диета на капустном супе — и все время толстели. Vespa mandarinia. Эусоциальная хищная оса. У нее нет своих детей, она нападает на чужих. Матери без ребенка, опасные, пустые и оттого озверелые.

«До меня дошли слухи…» Всегда костюм с рынка. Всегда с пуговицами, обтянутыми материалом тон в тон. Трикотажный пиджак, юбка, все без талии, прямоугольное — одежда, единственная функция которой состарить женщину лет на двадцать, обезличить, вытравить из нее пчелиность. Одежда, которая справляется с этой функцией на отлично.

В тридцать они, его ровесницы, выглядели на пятьдесят. Марго никогда бы себе такого не позволила.

«Есть одна девочка…» Они удивительным образом пропускали состояние «женщина», из девушек перескакивали сразу в теток, а потом в старух. Девочка, девушка, тетка, старуха — уникальная цепочка русской ветви женской эволюции. Эквивалента теткости не существовало ни в одном известном ему языке. Теткой можно было стать только здесь, на постсоветском пространстве. Ловушка, в которую они все попадались: обрюзгнуть, носить бесформенное, убаюкивать себя мантрой «внешность неважна», ненавидеть молодое, красивое, медовое, настоящее.

«Я заметила…» Желтый осиный пушок над губой. Эти женщины — а это всегда были женщины — будто специально делали все, чтобы потерять привлекательность, стать тем самым средним родом из «женщина, вас здесь не стояло». Лингвистически гендерно нейтрализоваться. Они красились синими тенями, запасы палеток которых остались у них с восьмидесятых, не закончились и к концу девяностых. Они не брили ноги. Тогда, в первый раз, он не сориентировался, опустил взгляд — обезьяньи, покрытые шерстью, в одиноко торчащих по всей голени черных волосках. Вот в кого выросла Мартышка. Блестящие колготки пытались спрятать вылезающую на поверхность зону. Они выглядели как сломанные и неправильно собранные обратно куклы Барби: вверху белокожие, внизу цвета визон.

«Знаете, если это правда, это неправильно…» Они пахли теткостью. У теток был особый кислый майонезный запах. Они хотели пахнуть медом, покупали себе дорогие духи — они хорошо работали, он хорошо платил. Но на них Poison от Dior превращался в яд, пах не медом, а ладаном. Ладаном и кислым майонезом. Он морщился. Он не терпел уродство. И вонь пятидневки.

«Я вас прошу…» И скуку не терпел. А это всегда было скучно, всегда одна и та же история. Ночь, фабрика, слухи, девочка. Ни одного достоверного свидетельства. Ни одной улики. Бессмысленно и тускло. Ночь. Девочка. Фабрика. Слухи. Он был в себе уверен. В своих пчелках он был уверен еще тверже. Ни одна из них никому бы