Метроленд. До ее встречи со мной. Попугай Флобера - Джулиан Патрик Барнс

которые были совершенно безопасны, отчасти, конечно, потому, что Энн туда никогда и не стремилась. Так что эта «безопасность» оказывалась по-своему опасной: рисковать Грэм не хотел, но мысль о том, что отсутствие Бенни, Криса, Лаймана и кого там еще заставит его проторчать две недели в Хельсинки, тоже не радовала. Он представлял себя в одной из этих непримечательных стран – вот он стоит в осенней куртке со стаканом зубровки в руке и завистливо размышляет о беспечных загорелых говнюках, которые вытеснили его сюда, а сейчас фланируют по Виа Венето и издеваются над самим его существованием.

Франция была опасна наполовину. Париж отпадал; отпадала Луара; юг тоже отпадал. Ну, не весь юг – только те модные местечки, где изгибы утесов сменились изгибами приморской застройки, Ницца и Канн, где Энн, надо думать, вела себя так, как… как вела бы себя любая девушка. Но конечно, оставался «настоящий» юг, где ни один из них не был и где не бывали модные жеребцы, которые вечно названивают в Лондон, проверить, как поживает их инвестиционный портфель. Настоящий юг – вот он безопасен.

Они приземлились в Тулузе, взяли машину и без особых причин, кроме того, что в эту сторону вел один из указанных выездов из города, отправились вдоль Южного канала на юго-восток в направлении Каркасона. Когда они наполовину обошли крепостную стену, какое-то замечание Энн заставило Грэма признаться ей, что все вокруг – реставрация работы Виолле-ле-Дюка; но это не испортило ей удовольствия. Она решила радоваться отпуску, насколько хватит сил. Грэму Каркасон ужасно не нравился – безусловно, в этом сказывалась принципиальность историка, как он полушутя объяснил Энн, – но значения это не имело. В первый день поездки он дергался, постоянно представляя, как Бенни, Крис, Лайман и остальные покровительственно восхищаются его словами; но теперь они, кажется, остались позади.

В Нарбоне дорога раздваивалась; они повернули на север и, миновав Безье, въехали в Эро. На четвертое утро они осторожно катили по аллее пухлых платанов, у каждого из которых посредине ствола была проведена тускнеющая белая полоса; Грэм притормозил, объезжая переполненную телегу с сеном, и, когда кучер, очевидно не просыпаясь, слегка склонил к ним голову и летаргически потянул за вожжи, он вдруг понял, что внутри чувствует себя почти так же хорошо, как в самом начале. В тот вечер он лежал, прикрытый простыней, в гостиничной кровати и рассматривал облупившуюся побелку на потолке; она напомнила ему об облупившейся полосе инсектицида вокруг платановых стволов, и он снова улыбнулся. Здесь они не могут до него добраться; здесь никто из них не был, так что они не разберутся, где искать; а даже если и найдут, сейчас, сегодня у него хватит сил их отогнать.

– Ты чему улыбаешься?

Энн, голая, с постиранными трусиками в руке, стояла у окна, раздумывая, повесить ли их на заоконные чугунные перила, и в конце концов отказалась от этой мысли: завтра воскресенье, а кто же знает, что люди могут счесть богохульством.

– Просто улыбаюсь. – Он снял очки и положил их на тумбочку.

Она повесила трусики на громоздкую морду батареи и подошла к постели. Без очков Грэм всегда выглядел совсем беззащитным. Она отметила вмятины на его носу, потом седеющие клоками волосы, потом белизну кожи. Одной из первых его фраз, от которых она рассмеялась, было признание: «Боюсь, у меня тело кабинетного ученого». Она вспомнила об этом, залезая под простыню.

– Просто улыбаешься?

Грэм уже решил, что на протяжении скольких-то будущих дней станет избегать любых отсылок к тому, вытеснение чего из памяти отчасти и стало причиной их поездки. Так что вместо этого он сказал ей о том, что заставило его улыбнуться прошлой ночью:

– Я думал про одну занятную вещь.

– Мхм? – Она прижалась к нему и положила руку на его кабинетную грудь.

– В конце моего… моей жизни с Барбарой… знаешь, что она делала? Не волнуйся, это тебя не разозлит. Она наваливала на меня постельное белье. Правда. Пока я спал, она вытаскивала простыню и одеяло со своей стороны кровати и подталкивала в мою сторону, а потом и покрывало целиком тоже, а затем делала вид, что проснулась, и распекала меня за то, что я стащил все белье.

– Бред какой. Зачем она так делала?

– Наверное, чтобы вызвать у меня чувство вины. И у нее получалось. В смысле, из-за этого я чувствовал, что, даже когда сплю, подсознательно пытаюсь ее как-то обделить. Она так делала раз в месяц в течение целого года.

– А почему перестала?

– Так я ее подловил. В какую-то ночь я не мог заснуть, тихо лежал, старался ее не разбудить. Через час с чем-то она проснулась, но мне не хотелось с ней разговаривать, поэтому я ничего не сказал. А потом я понял, что она делает. Я подождал, пока она все на меня навалит и притворится, что спит, а потом притворится, что просыпается, притворится, что замерзла, а потом растолкает меня и начнет попрекать, и тут я сказал: «Я не сплю уже больше часа». Она замерла на полуслове, схватила одеяло, которое только что на меня навалила, и отвернулась. По-моему, это на моей памяти единственный случай, когда ей было нечего сказать.

Энн провела ладонью по груди Грэма. Ей нравилось, как он говорит о своем прошлом. Он никогда не поносил Барбару просто для того, чтобы ей, Энн, стало приятно. Его истории всегда звучали так, словно он сам не может поверить, что так себя вел, что позволял Барбаре так обращаться с собой; и от этого казалось, что уж в их-то отношениях подобные обманы и уловки невозможны.

– Хочешь еще чем-нибудь накрыться? – спросила она, залезая на него.

По его улыбке она догадалась, что на этот раз сомнений и призраков прошлого между ними не возникнет. Она оказалась права.

Они нашли маленькую гостиницу в районе Клермон-л’Эро и остались там на целую неделю. За обедом на их столе стояла широкоплечая литровая бутылка местного красного вина, а жареная картошка отличалась шафрановым цветом и мягкостью, что казалось им важным признаком ее французскости. Цвет, возможно, возникал от многократно использованного растительного масла, но какая разница.

По утрам мимо приземистых виноградников они ездили в соседние деревни, где рассматривали церкви, каким-то образом выглядящие более интересными, чем на самом деле, а потом неторопливо покупали еду для пикника и экземпляр «Миди-Либр». Они немного ездили вокруг, без особой цели, время от времени останавливаясь, чтобы Энн собрала букет из диких цветов и трав, названий которых она не знала и которые потом, как правило, сморщивались и увядали на панели под задним стеклом автомобиля. Они находили бар, пили там