Метроленд. До ее встречи со мной. Попугай Флобера - Джулиан Патрик Барнс

на ее груди стала стягиваться, почувствовала первый отдаленный приступ боли в районе поясницы. За пикником у широкого спокойного ручья, где вода, глубина которой ни в каком месте не превышала одного фута, равнодушно журчала над жирными камнями, она прошептала Грэму французскую жаргонную фразу, которой когда-то его научила:

– По-моему, скоро высадятся красные мундиры.

Грэм держал в правой руке длинный ломоть хлеба, намазанный толстым слоем паштета, а в левой – помидор, от которого он только что откусил; он знал, что сок в это мгновение решает, капнуть ему на штаны, или устремиться к локтю, или, может быть, сделать и то и другое. Поэтому он спросил почти рассеянно:

– Они были замечены только что?

– Да.

– То есть они еще на некотором расстоянии от берега?

– Да.

– Хотя им, разумеется, может способствовать попутный ветер?

– Этого никогда нельзя исключать.

Он кивнул с расчетливым видом, как дилер на предаукционном просмотре, который решает, за какие лоты поведет борьбу. Его отклик на приближение месячных всегда забавлял Энн. Иногда это был длинный опрос с многочисленными вариантами ответов о том, где именно были обнаружены красные мундиры, каков их предполагаемый боевой потенциал, долгую ли кампанию планирует их экспедиционный корпус и так далее. Иногда он встречал новость с крайней серьезностью, будто она сообщала, что ей надо лечь в больницу. Изредка они приводили его в игриво-сексуальное расположение духа, и, хотя он не бросался затаскивать ее в постель – этого он никогда не делал, – на ободрение реагировал живее, чем обычно.

Для Грэма вся эта тема была жгуче интересной, потому что он столкнулся с ней всего четыре года назад и никакого сексуального подтекста раньше не видел. К сексу во время месячных он по-прежнему относился с непоколебимой осторожностью; он даже признался, уклончиво и стыдливо, что от самой мысли об этом ему хочется надеть галоши. Но всегда живо откликался, когда Энн намекала ему, что позволить себе торопливое удовольствие перед занавесом – это почти священный долг. Однажды она пошла на шаг дальше и сказала, что, если ему и не хочется размышлять о галошах, можно всегда попробовать что-нибудь еще. Но Грэму вовсе не хотелось пробовать что-нибудь еще; при мысли об этом ему становилось неловко, как будто он планирует что-то одновременно слишком скотское и слишком рассудочное.

В первом браке все было совсем не так. Барбара считала приближение месячных временем, когда женское страдание следует превозносить, когда ей должен позволяться дополнительный градус иррациональности в решениях, когда Грэм должен преисполниться чувством вины по самую макушку. Иногда он ловил себя на мысли, что это он вызывает месячные Барбары; что это он порезал ее своим пенисом и вызвал кровотечение. Это всегда было время непредсказуемых реакций и странных обвинений. Милосердно было бы предположить, что разницу между отношением Барбары и Энн следует приписать поколенческим причинам или отличию в восприятии боли, – но Грэм чем дальше, тем меньше был склонен к милосердию.

Когда, пообедав, они вернулись в гостиницу, Грэм выглядел озабоченным; он почти ничего не говорил, пока они пили кофе из маленьких, но массивных чашек с квадратными ручками. Энн не спрашивала, о чем он думает, но предоставила ему выбор.

– Хочешь, пойдем прогуляемся после обеда?

– Нет-нет.

– Книги наши принести?

– Нет-нет.

Он склонился вперед и заглянул в ее чашку, убедившись, что она пуста, а потом встал. Для Грэма это было решительное, почти настойчивое поведение. Они поднялись наверх в спальню, где простыни были натянуты так сильно и разглажены так тщательно, что казались свежепостиранными. В комнате стоял ненавязчивый полумрак: окна и ставни были закрыты. Грэм отворил окно, впустив в номер легкий шум насекомых, далекий звон кухни и фоновое гудение теплого вечереющего дня; ставни он оставил закрытыми. Должно быть, он стоял у окна дольше, чем ему показалось, потому что, когда он обернулся, Энн уже была в постели; одну руку она заложила за голову на подушке, другая машинально прикрывала грудь простыней. Грэм подошел к своей стороне кровати и сел, потом неторопливо разделся. Последним пунктом он снял очки, которые положил на тумбочку рядом с вазой увядающих, по большей части безымянных цветов, которые Энн собрала утром.

Она не была готова к тому, что за этим последовало. Сначала Грэм зарылся в конец постели и резко развел в стороны ее ноги. Потом он стал ее целовать – с очевидной нежностью, но без особого топографического смысла. Удивляться этому не приходилось – он делал так лишь второй раз. Она уже решила, что не очень привлекательно там пахнет, по крайней мере с его точки зрения.

Затем он поднялся и решительно улегся на бок, ожидая, что она поймет его намерение. Она пошла ему навстречу – опять не без удивления: ей казалось, что это ему не то чтобы сильно нравится. Примерно через минуту он снова подвинулся на кровати и вошел в нее, придерживая член рукой, что было необычно, потому что, как правило, он предпочитал, чтобы это делала она. И даже после этого он продолжал ее передвигать – на бок, на живот, наконец, к ее облегчению, на спину – усердно и методично, и за этим просматривался какой-то более глубокий или сложный повод, чем удовольствие. Казалось, что это действие не имеет непосредственного отношения к сексу как таковому, что это некоторое сексуальное резюме. Сделай все, сделай все сейчас; никогда не знаешь, когда шанс на что-нибудь еще, даже на самый простой поцелуй, выпадет снова. Казалось, что смысл его действий примерно таков.

И кончил он тоже иначе. Обычно он зарывался головой глубоко в подушку, одышливо подбираясь к оргазму, но на этот раз он отжался от постели на вытянутых руках и уставился на лицо Энн с серьезностью, в которой угадывалась нота боли. Выражение его лица было одновременно взыскующим и анонимным – как у пограничника, которому она только что вручила свой паспорт.

– Прости, – сказал он, когда его голова рухнула на подушку рядом с ней.

Это было первое произнесенное им слово с тех пор, как они вышли из бара. Он имел в виду – прости, что не вышло, прости за то, что это я, прости, что я попробовал все и мало чего добился. Прости за то, что это я.

– За что, глупый? – Она прикоснулась рукой к его спине и погладила плечо.

– Мне все. А для тебя этого мало. – Но главное – для меня этого мало.

– Глупый. Мне точно так же хорошо, даже без этого.

Это так часто было правдой, что и сейчас почти не ощущалось как ложь. Грэм хмыкнул, вроде бы как удовлетворенно; Энн слегка пошевелилась, чтобы он немного подвинулся; и в этой традиционной позе они и