Сибирский приключенческий роман 2 - Галина Алексеевна Беломестнова

– Откуда такая дорогая? – спросил иеромонах, указывая на шашку.

– Командир подарил.

– За что?

– За службу преданную.

Никодим смекнул: через обиду на Черепанова в сердце к казаку вряд ли проникнешь. У них с командиром свои отношения. Но попробовать стоит. Не попытаешься – не узнаешь, что попытка бесплодна.

– Командир твой… Отругал я уже Андрея за мордобой. Несправедливо он, конечно… Не по совести…

– Почему же несправедливо? – Егор опять усмехнулся. – Я набедокурил, мне и отвечать. Ей-бог, лучше командир морду набьёт.

– Лучше, чем что?

Казак не ответил, лишь облизал край расколоченной губы.

– Как ты тут живёшь – гол как сокол? – спросил Никодим. – Ни бабы, ни добра.

При упоминании «бабы» Егор ненадолго отвёл взгляд к стене.

– По башням в остроге все холостые, – объяснил он. – У женатых и детных дома в слободке. А добро… Я сюда с Илима годовальщиком прибыл, там всё добро и бросил. Вот уже четыре года «годую». А в кармане – блоха на аркане.

Никодим прикинул, чем можно постращать казака. Какая-нибудь вина за ним, безусловно, водится, но Черепанов в случае чего выгородит. И он выгородит Черепанова.

– Давно ли исповедовался? – спросил иеромонах.

– Чего? – Казак вытаращился единственным не заплывшим глазом.

– Таинство покаяния, говорю, давно было?

– Год назад, может, два. Давно.

– Начинай.

– Чего начинать?

– Каюсь перед Богом… – подсказал Никодим.

Егор с сомнением взглянул на иеромонаха. Чуть сдвинув брови, Никодим напомнил:

– Кто не жаждет очищения и покаяния сердца, того дьявол с легкостью ложным путём ведёт. Ты, я погляжу, колеблешься?

Казак вздохнул, попытался сесть. Иеромонах остановил его движением ладони: не подымайся, можно и так.

– Каюсь перед Богом в своих грехах, – начал Егор. – Согрешил слабостью веры, службы редко посещал. Праздностью согрешил, гордыней… Ну, злобу питал на ближнего, оклеветал невинного человека.

– Кого?

– Выдумал, будто Кирилл Махаон во сне нужду справил. Его после этого Мочегоном кличут.

– Продолжай.

– Злословил и бранился. Обзывал невинных людей погаными словами. Корыстолюбие испытывал – было дело. Кощунствовал в мыслях и на словах.

– Как именно?

– На Бога роптал за страдания и несправедливость. Божился именем Спасителя.

– Продолжай.

– Всё, кажись.

– А морда разбитая?.. – напомнил Никодим.

Егор снова отвёл взгляд к стене.

– Блудные помыслы были, – вынужденно согласился он и тут же добавил: – Но это по чувствам, ей-бог, из-за любви.

– Девку попортить хотел, отлупил её. Это из-за любви, по-твоему?

– Да, из-за любви!

Егор посмотрел на иеромонаха. Взгляд его был твёрд, и Никодим уразумел: тут казак на попятную не пойдёт. Выходит, и вправду любовные чувства. Те самые купидушки, против которых и клещи, и железные хомуты бессильны.

– А по-людски нельзя? – спросил иеромонах. – Язычница она до сих пор иль крещёная?

– Язычница.

– Крестить её и в жёны взять.

– Я не миссионер, чтоб в веру обращать.

– Стало быть, душа её тебе не нужна, лишь плоть и лоно плотское… Блудные помыслы, да. В сердце ты уже прелюбодействовал.

– Пусть так.

– А волосы-то ей зачем остриг?

– Чтоб не наколдовала на меня, хворь не поселила. Она может, ей-бог.

«Грех суеверия», – безразлично отметил про себя Никодим.

– Почему же она отталкивает тебя? Что говорит?

Казак лишь хмыкнул в ответ. Снова облизнув губу, спросил:

– Покаяние-то продолжать?

– Продолжай.

– Согрешил… как же там?.. Сладострастием и чревобесием. Леностью согрешил, праздностью…

– О праздности говорил уже.

– Тогда всё, кажись. Смиренно молю о прощении, уповаю на Божью милость. Прости, Господи, раба твоего Егора.

Кое-какое время Никодим сидел молча и глядел в пол. Там от одной щели к другой бежал какой-то блестящий жучок.

– Скажи, а почему к отцу Алексию исповедоваться не ходил?

– Покаялся уже в пренебрежении служб, – холодно отозвался Егор. – А почему?.. Грешен – вот почему.

– Упросил бы Алексия с девкой помочь…

Внезапно Егор отбросил верблюжье покрывало и соскочил с сундука. Он стоял перед Никодимом, одетый в исподнее, лицом похожий на изуродованного циклопа. Грудь вздымалась, руки приподнялись, будто в намерении схватить собеседника за горло.

– Упросить Алексия помочь? Раскосого? – хрипло переспросил казак и хохотнул. – Да Туяна же по нему сохнет! А меня чуждается.

– Твоя зазноба сохнет по Алексию? А он знает?

– Как не знать, если голубишься с ней с утра до вечера? Так что Раскосый мне уже с девкой помог. Отблагодарить его пока не успел.

Никодим помыслил немного, затем поднялся. Епитрахиль в его облачении отсутствовала, потому он только перекрестил кающегося и наскоро пробормотал окончание разрешительной молитвы.

– А епитимья? – спросил Егор.

– Возрождай силы и побои лечи. И дырку в окне заделай, холодно тут у тебя.

Отпустив казаку грехи, Никодим вышел во двор острога. Утренняя пелена с неба уже сошла. Единственное облако на восточной части небосклона резко обрывалось, словно кто-то отсёк и утащил половину. В ворота только что въехали четверо всадников – вернувшийся с утреннего дозора отряд. У конюшни казаки спешились и тут же принялись весело переругиваться.

Кто-то крикнул:

– Жрёте небось?

Ему задорно ответили:

– Без вас жрали! Сейчас пузо подвяжем и с вами пожрём!

Никодим повернулся к часовне и увидел стоящего рядом с ней человека. Тот был одет в явно великоватый ему тулуп, на голову нахлобучена затасканная лисья шапка – шкура сплошная, а не мех. Сначала Никодиму показалось, что незнакомец ему улыбается, но тот просто щурится от яркого солнца. «Неужели это и есть Алексий?» – промелькнуло у иеромонаха в голове. Нет, слишком уж неказисто выглядит. И лицо какое-то дурное, как у юродивого.

Никодим отвернулся и пошёл к проездной башне. Пора повстречаться со старостой, узнать, что у того на уме.

Лаврентий встретил его на пороге своего дома. Стянул с головы шапку, поклонился, сверкнув плешью на темени. Росту в нём было немного, зато широк в плечах и крепок. Лицо бритое, кожа толстая и переливается, точно лакированная. Обычно старосты, виденные Никодимом, хранили деловую обстоятельность, всем своим видом показывали осознание собственного достоинства. В поведении же тункинского старосты сквозило нечто лакейское. «С прочими поди не так себя ведёт, двуличная морда… Выгоды, значит, какой-то добивается».

Они прошли в горницу, и Никодим сразу понял: к его приходу тут готовились. Стол выскоблен, полы подметены, стиранные занавески на окнах висят. Только из прикрытого залавка[161] торчал край какой-то синей тряпки, – видимо, манатки запихивали второпях.

– Где твои домочадцы? – поинтересовался Никодим.

– Сыновья этим летом в Братский острог служить отправились. А супруга тут, в соседнем доме. За хворой девкой приглядывает. Присядем за стол, отец Никодим?

– Оставим это. Не за чаем сюда шёл.

– Тогда прошу ко мне.

Они зашли в примыкающее помещение, где находилась «мирская изба».