Сибирский приключенческий роман 2 - Галина Алексеевна Беломестнова

Там тоже была ведущая наружу дверь. Окна были устроены на восток и на юг. Слюда в одной оконнице – с жемчужным блеском, в другой – зеленоватая. Насупротив входа висела обычная для сибирского мира «краснушка» – примитивная иконка, написанная, скорее всего, каким-нибудь гончаром или плотником, в лучшем случае – маляром-артельщиком. На ней изображался скачущий на жёлтом коне архангел Михаил.

Лаврентий не стал усаживаться за стол, а присел на лавку у «жемчужного» окна рядом с Никодимом.

– Сколько человек у тебя в слободе? – спросил иеромонах.

– Двадцать четыре ревизские души. У пятнадцати из них семьи. С бабами и детьми – почти сотня людей. Гулящих и язычников не беру.

– А проезжающие через острог как-то отмечаются?

– Проезжающие? Этих отмечать не принято. Здесь древний торговый путь «за голец». И народу бывало тьма. Но сейчас граница закрыта и проезжающие редки.

Про древний путь Никодим знал. Когда-то китайские и бухарские караваны доставляли через долину чай и ткани, тростниковый сахар, ревень, фарфор, краски, жемчуг. Обратно везли шерсть и мягкую рухлядь. Но подписанный трактат с китайцами ограничил торговлю между русскими и мунгальцами, потому в торговом значении Тунка уступила Нерчинску и Кяхте.

– Что ещё за «голец»? – спросил иеромонах.

– Вечно снежный голец, запирающий долину на юге. «За голец», по-нашему – значит, к мунгальцам.

Никодим вспомнил расположение отметин на карте Черепанова. Мондинский маяк у южной границы, недалеко от него к западу – бывшее укрепление, снятое рекой. Вокруг – горы. Но никакой снежный голец путь в Халху не запечатает. Знающий человек разыщет обход. И мунгальские перебежчики могли ушмыгнуть незаметно. Джунгары с их земель уже отступили, война утихла, ничто не мешает вернуться на родину. Но перебежчиков этих в Халхе не видели. Может, они пересекли Саянские хребты и ушли на север? Это вряд ли. Там, за горами, одна таёжная непроглядь. Да и что может сподвигнуть кочевников-степняков загнать себя в такую глушь?

– Слышал ли про людей тайши Эрэхэя? – напрямую спросил Никодим.

Во взгляде старосты мелькнула настороженность, однако признаков страха или изворотливости не отобразилось. Подумав, Лаврентий сказал:

– Помнится, три года назад стояли севернее острога, около гор. Затем на запад перекочевали.

– Далеко на запад?

– Этого не знаю. Слыхал, что приказ был вице-губернаторский: оставить их в долине до поры.

– Черепанов этим занимался?

– Нет. Людей Эрэхэя сопровождали казаки из Иркутска. Отряд Емельяна Сукина. Одну зиму они в остроге провели, затем дальше гнать номадов отправились.

– Про отряд этот что-нибудь слышно?

Лаврентий поводил головой.

– Зачем тебе это, отец Никодим? Я думал, ты по моим челобитным прибыл.

– Затем, что перебежчиков мунгальских нужно в Халху вернуть. Трактат обязывает. – Никодим вздохнул. – Ладно, это не так важно. Теперь о челобитных… Ты чего всю епархию всполошить намерен? Понакалякал писем.

Староста пододвинул стул поближе к Никодиму.

– Как не калякать, всамделе, когда в долине чёрт-те что творится? Я обязан за порядком следить. С меня спрос.

– Чёрт-те что – это что? То, что Данилка Кобелев на себя руки наложил? То, что безбожников много?

– Странное в округе происходит, – смущённо проговорил Лаврентий.

– Ну хорошо. Давай высказывай.

Староста доверительно склонился к Никодиму.

– Данилка Кобелев, прежде чем удавиться, поведал мне о случившемся в лесу. Он в предгорья отправился за черемшой, а вечером, когда возвращался, заплутал немножко и встретил четверых. Двое русских, другие – иноземцы. Русские мужики отчаянно дрались меж собою, ножами друг дружку резали, едва живые стояли, а всё угомониться не могли. Иноземцы же преспокойно в сторонке стояли и наблюдали за этим делом. Данилка перепугался и убёг. С того случая и недели не прошло, как он в петлю полез. Мал был совсем.

– Черепанову говорили об этом?

– Говорили. Приказчик ответил, что это всё вздор. Никто не пропадал. Где там Данилка заплутал – поди отыщи.

– Разум мальчишки затуманился. Потому и отринул Божий дар – жизнь человеческую.

– Другой случай был. Одна баба в потёмках заплутала. Увидела костёр – пошла на огонёк. Но вскоре смекнула, что костёр не приближается, сколько к нему ни иди. Бежала даже – всё напрасно. Решила наконец обратно повернуть – и враз дома оказалась. Только дома её к тому времени почти забыли: оказалось, что она четыре месяца как пропала.

Лаврентий замолчал, уставился в окно. «Почему же его морда так блестит? – снова подумал Никодим. – Кожа на вид сухая, не потная…»

– Ещё что расскажешь?

– Есть у меня ворон прирученный, – продолжил Лаврентий. – Я его Бездымкой прозвал. Прилетает тогда-сегда, приносит мне блестяшки разные: то монетку отыщет, то пуговицу, то пульку. А я его салом или яблочком мочёным угощаю. Говорить учу. Так вот, этим летом прилетел Бездымка на крыльцо, а в клюве – палец человеческий. На пальце бронзовый перстень с бусинкой.

– Где теперь сея находка? Покажешь?

– Палец в я печке сжёг, а перстень в реку выбросил. Дары от нечистого не принимаю.

Посидели немного в молчании. Никодим размышлял об услышанных историях. Подобное могут натрепать в любом русском селении, а в Сибири – особенно. Национ здесь в своём большинстве ещё дикий, не до конца отлепившийся от первобытного идолопоклонства. Раскольники повсюду таятся – кто обособленно, кто стаями. Хлысты, постники, жидовствующие – всяких Никодим повидал. На необъятных просторах Сибири такая богомерзкая ересь произрастала, до которой и сам антихрист не додумался бы.

– На дьявола жалуешься, а у самого дома «краснушка» висит, – заметил Никодим.

Староста взглянул на иконку, и рука у него едва заметно дёрнулась – хотел было перекреститься, да одумался.

– Вот я к тому и веду, что при остроге церковь нужна, – пояснил он. – Дьявол нас без храма додавит. Все, как Данилка, закончим.

– Хватит нечистого поминать. Часовенка в остроге стоит, отец Алексий таинства совершает. Православные множатся… Так постепенно Сибирь из духовного инакомыслия и вытащим.

– Что отец Алексий?.. Он язычников крестит, а они всё одно по-православному не живут. Скорее уж христиане у братских привычки перенимают, обасурманиваются. Церковь тут надлежит строить, отец Никодим. Об этом я во всех челобитных и намекал.

– Да поняли все твои намёки, – махнув ладонью, ответил иеромонах. – Потому я и здесь. Летом будем храм закладывать с Божьей помощью.

– Всамделе? – обрадовался Лаврентий. – И богомаза благослови.

– Благословим. А что про отца Алексия скажешь? Каков он человек?

– Священник он добрый, хоть и абориген наполовину.

– Абориген? – удивился Никодим.

– Не знал разве? Он же из кумкагиров – племя тынгусское на этой стороне Байкала. Наполовину кумкагир, наполовину русский. Потому Раскосым и кличут.

Это для Никодима было открытием. Он обозлился на себя, что должным образом не подготовился к приезду в Тунку. На беглых мунгальцах