Сибирский приключенческий роман 2 - Галина Алексеевна Беломестнова

– На то ты и пастырь, чтоб разъяснить.

– А я разъяснять и участвовать в этом не собираюсь. Повторю при всех: я против что-либо здесь менять.

– Предлагаешь и дальше без храма? Лаврентий неоднократно писал: дескать, храм за дальностью ближайшего строить нужно. И по причине малой вместимости вашей часовни.

– По малой вместимости… – повторил Алексий с усмешкой и взглянул на старосту. Затем спросил Никодима: – Ты сам-то в часовне был, чтоб вместимость проверить?

Никодим промолчал. Он осмотрел лица присутствующих и внезапно понял, что все они схожи какой-то неуловимой чертой, словно сидящие за столом являлись друг другу роднёй. И приказчик Черепанов со своим выступающим подбородком и глазами цвета жимолости, и высокий, похожий на кощея Иволгин, и даже полукровка Раскосый – все были разными, но что-то их меж собою уподобляло. «Что за общество сложилось в Тунке? – подумал Никодим. – Или то клюквенный морс на меня действует?» Ему захотелось спешно посмотреть в зеркало: нет ли и в его лике той неуловимой черты?

– Ты и икону святителя Николая, выходит, не зрел? – спросил Черепанов. Даже не спросил, а как-то признал сие за стыдную истину. – Её даже братские как святыню почитают. Гораздо недовольны будут, если её снимут и перенесут. Икона с часовнею – плоть от плоти. А часовня, если ты не заметил, – часть острога.

– Коли мы от мнения язычников зависеть будем, добра не получится.

Про икону Николая иеромонаху что-то болтал старик в Култушном зимовье. Талдычил весь вечер: прибудешь в острог – первым делом поклонись святыне, поклонись святыне… Никодим вдруг решил, что скажет далее. Такой иконе не место в часовне, ей собственный храм полагается. И церковь новая будет освящена как Николаевская, в честь почитаемого и русскими, и инородцами святого.

Но, прежде чем он заговорил, в помещении начало твориться что-то непонятное. Стёпка Вишня незаметно выбрался из-за стола и пошёл к выходу, затем туда подтянулись Агафья и братская старушка. Пока они толкались в проёме, один из десятников подскочил к Черепанову и стал отвлекать его разговором.

Вскоре Никодиму стало ясно: приказчику готовится приятная сюрприза. Бабы ретировались в сторону, и в проходе остались двое – Стёпка Вишня и Егорка Бахарь с побитым лицом. В руках казаки держали пирог размером с колесо.

– С именинами, дорогой командир Андрей Данилыч! – заорал из-за стола второй десятник.

Под общие крики и улюлюканье казаки потащили пирог к приказчику. Это у них выходило с трудом, потому как Стёпка уже много принял перцовой, а Егорка так вовсе был пьян. Казаков заносило, ноги их заплетались. Пирог несколько раз едва не падал – его всякий раз спасала шагающая рядом Агафья.

– Егорка, блоха полосатая! – смеялся Черепанов. – Хворым сказывался, лободырь пятигузый!

– Сюрприза! Сюрприза! – орали со всех сторон.

Дойдя-таки до Черепанова, казаки занесли пирог над его головой и стали ломать на части. Агафья принимала куски, складывала на блюда, братская старушка раздавала гостям. Начинка падала из раскуроченного пирога на голову Черепанова, на его плечи, на спину.

– Одёжку дорогую попортили! – сквозь смех возмущался приказчик. – Прекращай уже, лодобыри пятигузые! Кому велено!

– Чем больше нападает – тем полнее счастье! – напоминал обычай Егорка и нарочно стряхивал на лоб командира рыбу и квашеную капусту.

Наблюдая за этой вакханалией, Никодим не заметил, как один из кусков пирога оказался перед ним на столе. «Пора уходить, – подумал иеромонах. – Зван я на этот пир, да не избран. Того и глядишь танцовщицы явятся, и бесчинства начнутся». Он встал со скамьи.

– Благодарю за приглашение, Андрей Данилович! Пойду, не обессудь. Потеха такая не для монаха.

Черепанов отогнал от себя казаков и чуть успокоился.

– И тебя благодарю, отец Никодим, что почтил присутствием в День ангела! И за подарок спасибо, выпью непременно!

– То растирание! Чего ты?

– Шучу я, Никодим, шучу! – снова рассмеялся Черепанов. – За твоё здравие померанцевой выпью!

Он выпил померанцевой, пальцами снял с плеча рыбный кусочек и сунул в рот.

– За здравие отца Никодима! – поддержал староста.

Иеромонах поклонился и вышел в сени. Надевая валенки и тулуп, он размышлял об одной примеченной подробности – а именно об отметинах на кулаках Черепанова и на лице Егорки. Эти отметины роднили казаков сильнее, нежели связи между командиром и подчинённым, между закадычными друзьями и заклятыми врагами, между жертвой и палачом. Отметины эти – нечто больше, выходящие за пределы человеческого понимания. Они – итог единого свершившегося деяния. Такими и останутся в вечности, даже когда исчезнут.

«Должно статься, клюквенная брага в голове колобродит», – пробовал успокоить себя Никодим. Он желал бы избавиться от этой навязчивой картины – разбитых костяшек и разбитого лица – но она засела прочно.

– Постой, брат Никодим! – окликнули его на пороге.

Это был пресвитер Алексий. Он оделся, вышел следом за Никодимом и прикрыл дверь. Постояли немного, глядя на тёмный двор острога. Святились лишь окна в нескольких избах, масляная лампа у входа в конюшню и маяковый огонёк на проездной башне.

– Со спора наше знакомство началось, сожалею, – сказал Алексий. – Что ж поделать, против совести идти не могу, по совести тебе и прекословил.

– Где же в твоих словах совесть? – проговорил Никодим. – В них лишь боязнь привычное поменять.

Пресвитер выдохнул пар во тьму. Он глядел поверх крепостных стен, где по причине пасмурного неба не было видно даже звёзд, только луна проступала сквозь облако каким-то поганым пятном.

– Не ведомо тебе, брат Никодим, что здесь происходит. Потому и говоришь так.

– А ты меня разубеди и объясни. Молчишь? За чужака считаешь? Только я по духу не чужак. Вера у нас общая, и оба Господу служим.

Пресвитер не отвечал, и это разозлило Никодима: остановил, значит, на пороге, а теперь стоит и не говорит ничего.

– Если ты, Алексий, упрямиться не будешь и поперёк архиерейского указа не попрёшь, будет тебе и храм новый и прежняя часовня при нём. Будет тебе земельный надел, денежное и хлебное подаяние. Ежегодный оклад увеличится. Вытерпеть нужно немного и гордыню свою умерить. А иначе всего лишишься, попомни мои слова!

– Разве дело в гордыне или боязни! Напрасно так считаешь. И вовсе я не против храма, как может подуматься. Послушай, что предлагаю…

– Ну, слушаю.

– Про церковь в Кежемской слободе знаешь?

– Нет.

– Первоначально она часовней была, приписанной к Богоявленской церкви у Братского острога. Отцу Никифору наказали часовню запечатать. Изъяли и увезли святые иконы и денежную казну. А церковь так и не построили – средств не нашлось. Кежемцы обратились к архиерею: если на возведение нового храма денег нет –