Сибирский приключенческий роман 2 - Галина Алексеевна Беломестнова

свободно кочевали между Халхой и Тункой, а около Мондинской впадины имели зимние стойбища. После прибытия казаков часть хангинов осталась на мунгальской земле в подданстве Сайн-ноен-хана, а часть начала платить ясак русским. После обострения вражды и запирания границы русские отселили хангинов в Торы как неблагонадёжное население. На тех местах они благополучно окрепли и существуют до сих пор, даже расселяются к Байкалу.

Отсюда вниз и вдаль простираются безграничные мунгальские степи, а далеко за равниной у окоёма синеют воды Косогол-озера. Когда-то русские первопроходцы дошли и туда, взяли в подданство несколько родов, стали защищать их от враждебных номадов. Боярские дети Никита Богданов и Фёдор Кочетов с казаками воздвигли Косогольский острог, после чего в Тункинской долине прекратились набеги разбойничьих шаек и утекание ясачных. Однако спустя пять лет Косогольский острог был снесён по настоянию цинского императора. Гарнизон вывели, крепостные стены сожгли, а границу отодвинули сюда к Мондам. Злые языки по русскую сторону и хвастуны в Халхе поговаривают, что на такую уступку пошёл русский переговорщик Сава Владиславич-Рагузинский за подаренный китайцами бочонок золота.

Проверка приграничных территорий в основном возложена на ясачных. Они регулярно объезжают тропы меж маяками. Одни кочуют на восток к маяку, что в 43 верстах на истоке Ури в Гурбинских горах. Другие отправляются навстречу дозорщикам с Окинского караула – там против устья Сенцы стоит урочище зукдеевского рода, относящееся уже не к Тунке, а к Красноярскому ведомству.

Раз в год на Мондинском маяке происходит церемониальная встреча, сюда съезжаются подданные русского императора и подданные богдыхана. Они торжественно обмениваются деревянной пайцзой, называемой также эб-модо, то есть «дощечка мира». Это особенная дощечка с печатями, разломанная ранее у пограничного знака. Сложенная зазубринами воедино, она подтверждает, что граница охраняется не самозванцами. Пограничный пристав Черепанов и главный караульщик с Халхи знают друг друга в лицо, однако церемония соблюдается. Случалось, что одна половина дощечки оказывалась утерянной. Тогда виноватая сторона уплачивала штраф, изготавливалась и ломалась новая пайцза.

Кроме пограничного пристава с казаками на сверку дощечек с обеих сторон съезжаются аборигены. Происходит шумный обмен – маслом, табаком, чаем. Иные меряются силами в борьбе и стрельбе из лука. Празднуют, веселятся. Всё наглядно указывает, что ныне Божьим вспоможением и радениями двух императоров народы живут в мире и согласии.

Слышно, однако, и о злоупотреблениях, которые неизбежны при запирании границы. Кое-какая торговля ведётся незаконно по дозволению приграничной стражи с обеих сторон. За такое право торгующие отдают до половины барышей. А если табуну или стаду случится пересечь границу – их, если и вернут, то присвоят себе не менее трети. Говорят, что Черепанов и прочие сотенные командиры в алчности не уступают остальным и, как только прижимают нарушителей, берут с них часть дохода за милование. Впрочем, таким никого нигде в империи не удивишь: любой запрет у нас превращается в неисчерпаемый источник дохода для некоторых.

Мои раздумья и наблюдения указывают, что приграничные злоупотребленцы Тункинской долины могли тайком провести стойбище Эрэхэя на родину, но о таком вмиг стало бы известно на Косоголе. Мунгальцы могли бы уйти в Халху западнее, через участок границы, что не в ведомстве Черепанова. Однако путь к Окинскому караулу невероятно сложен, там крутые перевалы, осыпи, пропасти, дебри и бурелом. Нету у мунгальцев причин на такое отчаянное бегство.

Неизбежно укрепляюсь во мнении, что стойбище Эрэхэя осталось где-то позади. Вот только где? Укромий в долине немало. Авось у моих хлопцев получится взять след.

Ещё один результат моей поездки – рисованная на бумаге карта, на которой я по памяти расставил нужные отметки: где находятся улусы и караулы, каким путём лучше пробираться. Она и послужит мне помощником в дальнейших раздумьях.

6

Весна пришла в Тункинскую долину с Великим постом. Сначала погода менялась по нескольку раз на дню. Безоблачность чередовалась с дождём и снегом. Тучи разбойничьей гурьбой налетали из-за гор, кидали молнии; спустя час-другой всё стихало, и Тункинские гольцы вновь торчали под удивительно синим небом, казались какими-то нереальными, рисованными.

К началу третьей седмицы на открытых участках долины стал гибнуть снег, показывалась чёрная земля. В низинах извивались талые потоки, но лёд на реках, по утверждению ямщика, «продолжал хранить крепость, хоть и истощился на пядь». На пригревах пробивалась зелёная трава, прилетели журавли-красавки, очнувшиеся суслики всё чаще выглядывали из нор. Никодима донимала неизменная для этой поры тоска. Он тяготился мыслями, что земное несвойственным образом движется наперёд божественного. Кающиеся только начинают распинать плоть свою со страстями и похотями, а природа уже воскресает.

В начале Крестопоклонной недели случилось то, что привело в замешательство всех – и в остроге, и в слободе, и в улусе. Отыскался пропавший скот.

Утром приказчик Черепанов лично донёс эту новость Никодиму.

– Мы должны сами взглянуть, – добавил он. – Собирайся, будем ждать у ворот.

Спустя несколько минут иеромонах вышел из дома. У проездной башни стояли всадники, ниже, на замёрзшем русле Иркута, – запряжённые сани. В санях уже сидели староста и безухий Мисюра в своей полинялой шапке, носимой, по всей видимости, круглогодично. Никодим спустился к саням, уселся, и отряд тронулся. Черепанов поехал верхом. Он отстал от казаков и держался ближе к саням.

Двигались на восток, в сторону улуса у Зун-Мурин. Было пасмурно, ветерок швырял в лица мокроту. Подтаявший снег на пути превратился в буро-жёлтую кашицу, что с отвратительным шипяще-булькающим звуком вылетала из-под полозьев. Кое-где вдоль левого берега зияли полыньи, под толщей льда шумел ещё вялый, но с каждым днём набирающий силу поток.

– Скот я, я отыскал, – похвастался Мисюра. – Но какие-то братские, братские уже знали, не говорили. Я их старые следы братских видел – ведут туда. Давно это было, уже год или два назад. Сказал, сказал приказчику. Он казаков посылал.

– Какой год или два? – не понял Никодим. – Мне Андрей Данилович на именинах о пропаже говорил. Что за следы такие?

Мисюра не ответил, лишь кивнул и принялся ковырять ногтем в зубах.

– Он в прошлых сроках путается, не обращай внимания, – пояснил Лаврентий. – Порою для Мисюры что час минул, что пятнадцать годов – один чёрт.

– Кто же украл? И где держат?

– Прости, отец Никодим, я не больше твоего знаю. Приедем – поглядим.

Через полчаса пути всадники впереди остановились, дождались, пока подъедут сани.

– Дольше кони не пройдут, – сказал Черепанов. – По беспутью ещё сможешь, Никодим?

– Господь не всех сил лишил. Смотря какое беспутье.

Казаки помогли иеромонаху забраться на высокий правый берег. Далее взгляду открылся уходящий вверх курум. Между больших и малых валунов