Сибирский приключенческий роман 2 - Галина Алексеевна Беломестнова

Мисюра выбрался из оврага мокрым и грязным. Он подошёл к Черепанову и хотел было сказать что-то на ухо, но приказчик отстранился.

– Говори ты вслух! Чего как баба?

– Ничего не нашёл, не нашёл, – отрапортовал Мисюра. – Ни единого предмета.

– А как убиты они?

Мисюра провёл большим пальцем по горлу.

– Спасибо, любезный. – Черепанов осмотрелся и, чуть удивившись, спросил казаков: – Чего это вы, хлопцы, лопаты в санях не взяли, а? На прогулку приехали? Закопайте зверьё, иначе падальщики со всей Сибири сбегутся.

Казаки, а за ними и все остальные двинулись обратно. Снег и сырость уже прекратились. Тучи по-прежнему неслись, как сумасшедшие, но местами уже проглядывало синее небо. На спуске по куруму иеромонах спросил Черепанова:

– Видел там наверху путь, которым скот приводили?

– Нет, – безразлично отозвался приказчик.

– Он курум огибает и поваленные дерева.

– Да, и чего?

– Если пригоняли скот, значит, к оврагу можно на лошадках доехать. Другой раз ноги по камням ломать необязательно.

Черепанов остановился, ладонями обтёр влагу с бровей и щёк. Недоумённо посмотрел на Никодима.

– Другой раз? Вряд ли я туда ещё раз наведаюсь.

– Почему?

– А на кой?

Когда спустились на реку к саням и лошадям, казаки растолкали дремлющего ямщика, приняли от него лопаты.

– Хлопцы, – сказал приказчик, – за буреломом есть тропа обходная. Можете верхом.

Казаки угрюмо переглянулись. И стали взбираться прежним путём.

Близилось окончание святой четыредесятницы. Никодим блюл пост и старался не думать о мирском, однако мысли о возвращении сподручных терзали разум. Удастся ли казакам отыскать стойбище мунгальцев? Выведает ли диакон Феликс подноготную Алексия? О последнем иеромонах особо не беспокоился: что-нибудь да найдётся – такое, чем можно додавить пресвитера. А если и не найдётся – ничего, придумаем. Главное, что пальцы-давильцы имеются. Вот относительно розыска людей Эрэхэя – тут сомнения произрастали, как крапива на задворках. Иеромонах чувствовал: придётся повозиться. Если всё и разрешиться скоро, то лишь по промыслу Божьему.

С пресвитером Алексием они почти не виделись. Когда и сталкивались ненароком, то расходились, едва поздоровавшись. Никодим заметил: в его присутствии даже не разговаривают об Алексии. Все, видимо, ощутили наметившийся между церковниками раскол.

За всё время пребывания в остроге Никодим так и не побывал в часовне. Ему казалось, это будет некой уступкой с его стороны. И, соответственно, некой победой Алексия. Доставлять пресвитеру радость, даже от столь малой виктории, Никодиму не хотелось. Хотелось, чтоб Алексий сам пришёл по какой-либо надобности.

«Почему Тункинский священник так уцепился за свою часовенку? – размышлял Никодим. – Есть ли в намерениях пресвитера выгода?» Он хорошо знал, кто в церковных кругах теряет, а кто приобретает на часовенном разборе. Епископы с приближёнными терпят убыток, потому как налог с часовен увеличивает сборы епархии на четверть. Лишаешься часовен – лишаешься и пополнения архиерейской казны. С другой стороны – как бы это ни казалось странным – многие часовенные старосты и пресвитеры обогащаются на разборе. После закрытия они утаивают большую часть собранных средств. Иногда и вовсе ни копейки не передают в церковь, к ведению которой отнесены. Случается и вопиющее своеволие – продолжают под разными предлогами и обещаниями собирать с народа даяния на часовню, уже запечатанную или даже разобранную.

Никодиму вспомнилась история, когда «перехожий» священник после объявления о закрытии часовни присвоил себе колокол с иконой, погрузил всё на телегу и отправился в малообжитые земли. Отыскал какую-то заимку, выстроил там новую часовню, о которой епархиальные власти знать не знали. Годами взимал пожертвования, плату за крещение, сорокоустие и прочие требы. Погребал подле часовни умерших. А когда же по его душу направили служилых – снова убёг с присвоенным колоколом. И случай этот был далеко не единственным.

Однако пресвитер Алексий не из таких проходимцев. Им не лихоимство движет и не жажда властвовать. А что? Сам он утверждает, будто заботится о пастве, а та не стерпит перемен. Что же в таких переменах страшного – построить храм и перенести в него икону? Часовня, если дозволит архиерей, останется в остроге.

Пока Никодим размышлял, в избу без стука проник Мисюра.

– Здравствуй, здравствуй, отец Никодим!

– И тебе здравствовать.

Мисюра прошёлся вдоль стены, без разрешения взял с полки медную вазочку, разглядев барельеф, поставил обратно. После сощурился на Никодима и произнёс:

– Отец Алексий хочет с тобой, с тобой увидеться.

Иеромонах ничем не выдал вспыхнувшее в груди торжество.

– Отец Алексий? – с безразличием переспросил он. – Чего же сам не пришёл?

– Шёл, шёл, да паства его задержала. Послал меня, меня. Говорит, будет тебя возле дома старосты ждать. Иди туда, туда.

«Если Раскосый первым обращается – это добрый знак, – подумал Никодим. – А то, что на виду у всех – даже лучше. Можно показать, кто главенствует».

– Хорошо. А ты, Мисюра… Сейчас Агафья придёт. Помоги ей по хозяйству, будь добр. А то баба едва справляется.

Погода стояла солнечная, и Никодим вышел в одном облачении. Надел лишь тёплые оленьи сапоги – светлые и громоздкие, они немного несуразно выглядывали из-под подрясника. Он прошёл по грязи меж слободских домов и увидел пресвитера в окружении четырёх баб.

Когда приблизился, бабы раскланялись и отошли в сторонку.

– Мир тебе, брат Алексий! – громко сказал Никодим. – Никак понадобился? Рассказывай, что приключилось.

Алексий поприветствовал его поклоном, придерживая рукой чуть великоватую и сползающую на лоб скуфью.

– Благодарю, что сам подошёл. Неудобно было усердных к вере прогонять. Разговариваю иногда с ними подолгу, уйти не решусь.

Никодим скосился на стоящих неподалёку баб. Бабы не расходились – намеревались вернуться к пресвитеру, как только его собеседник уйдёт.

– В Ипатьевском монастыре жил старец Лазарь, – вспомнил иеромонах. – К нему столько народу шастало, что весь двор загромождали. А главное, самого старца – дряхлого и нездорового – до полусмерти заговаривали. Игумен, бывало, из жалости к нему прихожан прогонял, запрещал им полгода являться, да всё без толку. Они бы Лазаря и на смертном одре допекали. Однажды не выдержал игумен, растолкал очередь и ворвался к Лазарю. «Ты девицу Ольгу обрюхатил?» – заорал так, что все услышали. «Я», – смиренно ответил старец. Он и в самом деле согрешил, но случилось это лет пятьдесят назад, ещё во время послушничества. И каялся о том. Многие в монастыре ту историю знали. Но игумен продолжал увещевать уже не наедине, а пред обществом верующих, как велел Господь поступать с заядлыми грешниками. После уже незаметно от посторонних улыбнулся, поклонился старцу и ушёл. С того дня река прихожан заметно обмелела. И Лазаря не доводили до беспамятства.

Отец