Сибирский приключенческий роман 2 - Галина Алексеевна Беломестнова

ещё больше. Все норовили прикоснуться к иконе, облобызать её. Надолго задерживаться не стали. С песнопением колонна двинулась противосолонь[164], обходя острог с северной стороны.

Никодим вспомнил, как много лет назад участвовал в Великорецком ходе с иконой святителя Николая. Тогда люди плыли на лодках и плотах по Вятке, а затем по Великой – все вместе: святые старцы и пьяницы, разбойники и благодетели, кающиеся любодеицы и монахи. Собралось несколько тысяч богомольцев. И, говорят, их число с каждым годом прибавляется. Почему же пресвитер Алексий не устраивает ход на Николино рождество? Никодим вспомнил слова Мисюры: «раз в год, каждое лето…». Хм, наверное, в июле это обычно и происходит. Но в этот раз пошли на Пасху… Иеромонах догадался, отчего так случилось: пресвитер опасается, что часовни с иконой к тому времени уже не останется, решил провести сейчас, пока не поздно.

Процессия приблизилась к часовне с внешней стороны крепостной стены. И тут иеромонах увидел братских людей. Они стояли двумя шеренгами по обе стороны дорожки – человек двадцать или тридцать. Мужчины, женщины, дети. Широкие и плоские лица со смуглой кожей в свете лампад и свечей казались медными полушками. Все были одеты почти одинаково: запахнутые на одну сторону халаты, сапоги из оленьей или лосиной кожи, у некоторых на головах шапки с шёлковыми кисточками на макушках. У женщин – косы с вплетёнными в них разноцветными лентами, в ушах – огромные серьги, соединённые меж собой ниспадающими до груди нитями бисера. Никодим присмотрелся к одной из женщин и понял, что только у неё отсутствуют косы. Судя по всему, это и есть Туяна – безответная любовь Егорки Бахаря. Иеромонах проследил за её взглядом. И точно: глазеет на пресвитера. А тот вида не подаёт, размахивает кадильницей, продолжает свои песнопения.

Неожиданно братские подались вперёд. Они взяли колонну в клещи, словно орда, обхватившая малоподвижного противника с флангов. Один за другим подходили к святителю Николаю, по-ламаистски складывали ладони у груди, крестились, кланялись, касались иконы лбами и… обнюхивали её. Никодиму не показалось, икону действительно нюхали.

Когда странный ритуал завершился и братские отступили, шествие обогнуло угловую башню-избу и направилось вдоль западной стены к Иркуту. Улучив момент между песнопением, Никодим спросил пресвитера:

– Для чего они икону-то нюхают?

– Это у них вместо поцелуя принято, – пояснил Алексий. – Так нежность и любовь выказывают.

«Тебе ли про такие обычаи не знать!» – усмехнулся про себя иеромонах. Он представил нелепую картину, которая вполне могла оказаться действительной: пресвитер и Туяна обнюхивают друг дружку, аки собаки.

Снаружи южной стены народу почти не было. Все стянулись ближе к воротам, ожидая там приближения колонны. Колокол продолжал трезвонить. «Интересно, кто у Алексия за пономаря, вместо отлучённого Григория?» – подумал Никодим. Он решил по завершении хода заглянуть на звонницу и посмотреть.

Внезапно шествующие впереди остановились. Иеромонах едва не выронил из рук Евангелие, наткнувшись на чью-то спину. Послышались недовольные возгласы, а затем и бабские крики. Песнопения смолкли. Пары разомкнулись, люди обступили что-то происходящее в начале колонны.

– Что случилось? – громко спросил Алексий. Он прекратил кадить и тоже пошёл вперёд. Никодим протиснулся за ним сквозь народ и увидел Лаврентия, поднимающего с земли икону святителя. Иволгин помогал старосте. Рядом на коленях стоял Мисюра, пригнувшись, обхватив голову руками. Какой-то разгневанный мужик с красным, точно после парилки, лицом давил ему в спину сапогом. Мужика попытались остановить, но он, не поворачиваясь шибанул взад локтем. Началась суета. Краснолицего всё-таки оттащили, но к тому времени Мисюру бил уже кто-то другой.

– Это он выронил! Не я! – кричал Лаврентий, отгораживаясь иконой от подступающих людей. Пятясь, он едва не свалился в ров, Иволгин вовремя его остановил.

– Батюшку Николу в грязь! – возмущалась курносая баба и непрерывно крестилась. – К беде это! К беде!

Люди быстро позабыли о праздничном единстве и устроили толкотню. Уже появились братские, возмущённо переговаривающиеся на своём.

– Опомнитесь, братья и сёстры! – прокричал Алексий, и волнение приутихло. – Вы что в праздник устраиваете? Не срамите себя перед ликом святого! Ничего страшного: как уронили, так и подняли.

Народ чуть расступился, и Алексий подошёл к скрючившемуся на земле Мисюре, помог ему подняться. Мисюра захлёбывался слезами и, словно в наказание, дёргал себя за рукав. Плакал он, очевидно, не из-за побоев, а от обиды на собственную непутевость.

– Ничего страшного! – успокаивал его и всех остальных пресвитер. – Прекращайте суеверия! Становитесь в порядок, крестный ход ещё не завершён.

Он вновь замахал кадильницей и громко запел акафист святителю: «Возбранный Чудотворче и изрядный угодниче Христов…»

Колонна понемногу выстроилась. Подожгли несколько потухших свечей. Икону теперь понесли Лаврентий с Иволгиным, а Мисюра пошёл рядом с приказчиком Черепановым, где его уже наверняка не тронули бы. Но общее настроение заметно омрачилось. Пресвитеру уже мало кто подпевал, люди всё больше шептались. Крестились скорее от испуга, нежели от торжества. Лишь ничего не ведающий о произошедшем звонарь продолжал бить в колокол.

Когда проходили в острог, сквозняком под проездной башней погасило пасхальный фонарь. То было странно, потому как свечи и лампады продолжили гореть. Фонарь подожгли, но на подходе к часовне огонь в нём снова угас. Диакон Павел оставил попытки его разжечь, с крестом в руках вошёл в часовню.

Икону вернули на стену. Шествующие поочерёдно заходили в часовню и кланялись Угоднику. Никодим тоже зашёл, покрестился на образ Богоматери, наскоро прочёл молитву о помощи в делах. На всякий случай кивнул переодетому в христианское облачение Белому старцу и вышел.

Обогнув часовню, он заглянул на звонницу. Колокол уже смолк, а на деревянном помосте сидел усталого вида мужик. Рубаха его взмокла, на плечи была накинута какая-то одёжка с обвязанными вокруг шеи рукавами. Звонарь был безбород, но щетина уже прилично выступила. Увидев священника, он сразу же вскочил и попросил благословения. Затем они вместе уселись на помост.

– Что-то там стряслось, батюшка? – спросил звонарь. Он произносил слова хрипло и натужно, будто поднимал при этом какую-то тяжесть.

– Почему так решил?

– Гляжу, люди какие-то испуганные. Шепчутся, не радуются. И крики, кажись, слыхал.

– Мисюра икону выронил, его за это побили чуть-чуть, – пояснил Никодим. – Диковаты люди и суеверны, во всём дурное видят. Как, скажи, величать тебя?

– Ефим.

– Давно пономаришь?

– С прошлого лета.

– При богослужении когда-нибудь помогал?

– Нет. Кадильницу и теплоту[165] однажды готовил.

– И подрясник носить не благословлён?

Ефим помотал головой, затем взял рукав накинутой на плечи одёжки и обтер им пот со лба.

– А чем до прошлого лета занимался? – спросил Никодим.

– При кабаке тут жил и работал. Живу и до сей поры.

– Где