Сибирский приключенческий роман 2 - Галина Алексеевна Беломестнова

– Там редко кто бывает, вот и не видел. У самой дороги он стоит – постоялый двор с китайской резьбой на заплоте. Рядом моя изба.

– А держит кто?

– В откуп иркутский купец взял. Его люди там нынче и верховодят. Приказчик наш и староста, кажись, тоже в доле.

– Это понятно. Непонятно тока, кто по кабакам шастает. Неужели тутошние?

– Тутошние – редко. Да и проезжий – нечастый гость. В пору, когда торговые караваны ходили, многие душу отводили. А теперь кому?.. Цены ещё кусачие. Вино ведь с казённого каштака везти далеко, потому на месте варят. Государевы службы вроде и дозволяют это, но обязуют вдвое дороже казённого отпускать. А по праздникам – втрое. Так что пьяные доходы невелики.

– А сам ты чего же – из кабака да в пономари? Грехи замаливаешь?

Ефим замолчал ненадолго, затем тихонько сказал:

– Почти угадал. За упокой души чада моего усопшего Господа молю.

Иеромонах повернулся и осмотрел его. Лицо пономаря казалась квадратным из-за обвисших щёк. Глаза большие и водянистые.

– Ты отец Данилки Кобелева, что ли?

– Он самый, батюшка.

«Вот так раз! – удивился иеромонах. – Давно следовало его отыскать и поговорить, а тут сам является. Промысел Божий, не иначе».

– По поводу сынишки твоего и ради таких, как он, я и прибыл, – сказал он Ефиму. – Мне можно довериться. Расскажи, где ты чадо своё захоронил?

Звонарь с грустью оглядел снующих по ночному острогу людей. Многие толпились у входа в часовню, за углом.

– Хотел тут на погосте упокоить. Отец Алексий не дозволил. Обещал, что будет молиться за душу Данилки, но отпевать и памятовать не станет. И мне молиться велел… После одного попа подсказали, что удавленника отпоёт. Ну, я повёз тело сынишки туды. Отпели и захоронили при храме одном.

– Что за поп?

– Прости, не могу рассказать. Клятву дал.

– Много денег потребовали?

– Пять рублёв.

– Ого! Некоторые так серебряной полтиной обходились. – Никодим покачал головою. – Молись, Ефим. Если сынишка во исступлении ума себя живота лишил, то Господь простит. Кстати, слыхал я, будто Данил незадолго до смерти какие-то страсти рассказывал. Дескать, видал в лесу двух дерущихся и двух стоящих рядом иноземцев. Говорил он тебе такое?

– Говорил. Но я тогда зол на него был, не слушал почти.

– Где случилось это, он не сказал?

– Заплутал он, кажется. Сам точно не помнил.

– Ещё какие-нибудь подробности? Как иноземцы выглядели? Не мунгальцы часом?

– Может, и мунгальцы, кто знает. – Ефим замолчал, припоминая что-то, и продолжил: – Иноземцы эти переговаривались на своём, когда за дерущимися мужиками наблюдали. Слов Данилка, конечно, не понял, но один вроде бы обращался к другому по имени – называл его Мужаном.

Никодим ощутил пробегающий по спине холодок. Слышал он где-то это имя – Мужан. Только вот где?

– Как полагаешь, батюшка, на исступление ума это указывает? – спросил Ефим с надеждой.

– Похоже на то, – успокоил его Никодим, хотя сам уже считал иначе. – И после этого ты пономарить начал?

– О том, что Данилку за деньги отпели, я отцу Алексию на исповеди раскрыл. Он ответил, что и на мне грех большой – искупать нужно. Я упросил его дозволить при часовне помогать, а дальше – хоть в иноки… Сперва чадо отмолю, затем себя.

– Ну и правильно. Приглядывай только хорошенько, а то я недавно в часовню зашёл – огарки неубранные стоят. И грязновато как-то.

– Огарки не моя обязанность. Их Мисюра убирает. Должен убирать.

– Почему Мисюра?

– Он тут вечный помощник, при часовне – особенно, – усмехнулся Ефим. – Не слыхал разве, как он уха лишился?

– Откуда? Я тут без году неделя и мирским мало интересуюсь. Расскажи, если не трудно.

Звонарь поёжился и обнял себя за плечи.

– Мисюра, когда ещё с головою ладил, в дозорном отряде состоял. Ехали однажды с хлопцами и заметили увязшую в болоте девку – молодую совсем, годов двенадцать. Только голова и рука из трясины торчали, кричать уже обессилела. Подойти к ней близко не удавалось. Мисюра сподобился мал-мала подползти. Протянул, что имел, – ружьё своё. Наполовину вытащил девку из болота, как ружьё возьми да и выстрели – девке прямо в лицо. Так она, мёртвая, обратно в трясину и ушла.

– Как же так? – удивился Никодим. – Заряжено оно было?

– Мисюра порох и пулю в ствол поместил да и забыл. Он уверял, что крючок зацепить не мог, да и пороха на полке не было. Ружьё, грит, само выстрелило. Мисюра так расстроился, что хотел вслед за девкой в трясину… Едва спасли его. С тех пор у него разум и повело. Хотя, болтают, и до этого причуды случались.

– И что, вину за ним усмотрели?

– Поначалу приказчик Мисюру и трогать не думал, оттого что голого умысла в убийстве не было. Но один из казаков дозорного отряда уверил, дескать, видел искру и как Мисюра на крючок жал. Брехал, наверное. У них с Мисюрой вражда какая-то водилась. После таких речей приказчик вынужден был Мисюру под караул взять и в судебную палату отправить. Там бы из бедняжки всю душу вытряхнули и на рудник отправили.

– Скорее всего, – согласился Никодим. – Но отправлять его Черепанов не стал, верно?

– Верно… Потому как отец Алексий вмешался. Он всех тут собрал и поведал, что от святого духа ему видение было. Указывало, будто ружьё Мисюры по дьявольскому вмешательству стрельнуло. Дьявол искру в порохе создал. Виноват Мисюра только в том, что дурными помыслами близость нечистого привлёк. Передано было, и как этот грех искупить…

Ефим, устало улыбнувшись, взглянул на Никодима. Иеромонах уже догадался, о чём далее услышит.

– В общем, отец Алексий молвил: нужно Мисюре ухо отрезать – правое ухо, в которое сатана шептал. А самого обязать прислуживать при часовне. Приказчик так и поступил. Очень ему не хотелось своего человека на судилище в Иркутск отправлять. Да и сор из избы выносить… На месте по велению божественному Мисюру и наказали. А тому казаку, который на Мисюру зуб точил, Андрей Данилович обещал оба уха оттяпать, если трепаться продолжит. – Звонарь поднялся. – Прости, батюшка, продрог совсем без верёвки в руках.

Он испросил благословения, а после замешкался, будто раздумал уходить.

– Вот ещё что… Тут при остроге суеверие имеется.

– Какое?

– Дескать, Мисюра до сих пор отрезанным ухом слышит – на расстоянии, где бы оно ни находилось. Болтают дурни разные, что это ухо сейчас у отца Алексия. Кто-то считает, что у приказчика хранится. Где много народу, там много разговору.

– А ты как считаешь? – спросил Никодим.

Звонарь посмотрел на него с недоумением, затем