Сибирский приключенческий роман 2 - Галина Алексеевна Беломестнова

Феликс провёл ладонью по второму подбородку, где топорщилась щетина. Взглянул себе на пальцы, будто там могло что-нибудь остаться.

– Ты велел несушек привезти. А я сплоховал.

– Отчего так? Забыл?

– Вёз с собою трёх штук. Вечером, когда подле Зун-Мурин ночевал… Проснулся, в общем, а в клети – дыра. Братские сказали, будто сбежали куры. Но по лицам гляжу – брешут. Понятно, что сожрали.

Никодим отмахнулся. Бог с ними, с несушками. Пока нутро себя спокойно ведёт. Может, яйца и не понадобятся.

– Скажи-ка, Феликс… – произнёс он задумчиво. – Знакомо тебе имя такое – Мужан? Не помню, где я его раньше слышал.

– Как не помнишь? Ведь этим именем сына тайши Эрэхэя зовут.

Никодим хотел было хлопнуть себя по макушке – так делал когда-то, но давно отохотился от скверной привычки. Действительно, как он мог забыть? Когда вице-губернатор Жолобов принудил мунгальцев идти в Тункинскую долину, он захватил тайшиного сына аманатом – в подкрепление договорённости, что перебежчики выплатят оставшуюся мзду и к сроку уберутся в Халху. Сына тайши величали Мужаном. Его отправили в якутскую глухомань вместе с экспедиционным отрядом Бурцева, отыскивающим руду. А затем пришло известие: Мужан «сбежал и помер». «Так сбежал или помер? – возмутился тогда Никодим. – Отыскали, что ли, его тело?». Ему объяснили, что в якутских землях слова «сбежал» и «помер» так же неизбежно следуют друг за другом, как «отче» и «наш». В бескрайней тайге никто в одиночку не выживает, тем паче – юноша-степняк. Мужана даже не держали в цепях и не караулили, полагая, что не отважится уйти на верную смерть. А он ушёл.

«Выходит, смерть не такой уж неминуемой была, раз его после этого в Тунке видели, – подумал Никодим. – Значит, кто-то помог ему выбраться». Он попробовал всё разложить по местам. Мунгальцы обещанного не выполнили – Жолобову всё серебро не отдали. Но и вице-губернатор клялся вернуть им мальчишку – не вернул. Если предположить, что Мужан сам добрался до стойбища – тут бы мунгальцам благополучно уйти на родину, без выплат Жолобову. Но они в Халхе не появлялись. В долине их давно не видели. Зато видели самого Мужана, да ещё в странной компании с другим иноземцем и двумя дерущимися русскими… Что бы всё это значило? Эх, жаль, что Данилка Кобелев в петлю полез. Сейчас бы он самым важным рассказчиком сделался.

Никодим жестом велел диакону спать, а сам вышел на крыльцо, в надежде, что дневной свет прояснит думы. В округе стояла тишина, лишь где-то далеко ржали лошади. Караваном шли круглые облачка. Пилой вонзался в синеву неба Тункинский хребет. Топорщились ёлки. Топорщились брёвна острога.

Иеромонах спустился с крыльца и присел на завалинку. Что, если мунгальцы прослышали о бегстве Мужана? Потому и затаились – ждут его возвращения. А у Мужана не получается их отыскать. Нет, совсем бредово… Мальчишка прошёл через бескрайнюю тайгу, а тут в долине не может найти стойбище с родными?

Затем вспомнилось ещё одно обстоятельство. Приглядывать за людишками Эрэхэя было велено казачьему отряду во главе с Емельяном Сукиным. Мунгальцы прячутся – понятно. Но куда подевались надсмотрщики? Может быть, разбежались, когда прослышали об аресте вице-губернатора? Нет. Как-то всё слишком просто. Когда на кону серебро, ничего просто не бывает.

Никодим решил на время оставить мысли о мунгальцах и действовать по порядку. Первоочередное – это Раскосый. Наказать его – и всё, глядишь, заиграет новыми красками. Пришло время поворошить этот мирок, внести немного розни. «Разделяй и влавствуй, – писал Махиавели, – властвуй и разделяй…»

После обеда он передал приказчику Черепанову, что завтра намерен собрать всех в казачьей управе по важному делу. Присутствовать должен староста, пресвитер Алексий и любые церковные люди, которые ещё не разъехались после празднества Пасхи.

* * *

«Мёртвой синице свободней летится» – такие слова звучали в бабкиной колыбельной. Сколько раз в детстве он видел эту синицу во сне – огромную, с растопыренными крыльями – точно ребёнком намалёванными, с выпученными, как у саранчи, глазами. Не синица это была, а неведомое существо, потерявшее всё реальное, за исключением названия. Синица – что-то мифическое, вроде краснопеснивой птицы Сирин или Алконоста.

Ночью Никодим опять увидел обитательницу своих детских кошмаров. Проснувшись, он долго не мог уснуть. Сквозь полудрёму являлись ухмыляющиеся мунгальцы и Ефим Кобелев с верёвкой от колокола в руке. Закралась бредовая мысль, что верёвку эту Ефим снял с шеи удавившегося сына и теперь использует для звона. После мельтешили неясные тени, стонали мёртвые животные в овраге. В какой-то миг иеромонаху показалось, что он вот-вот охватит умом происходящие в Тункинской долине события, но вдруг щёлкнули угли в печке, и наваждение пропало.

Поднялся он невыспавшимся и злым. Только молитва немного сгладила его колючесть. Затем вспомнил, что сегодня прижмёт Раскосого, и на душе потеплело.

До собрания у приказчика оставалось много времени, и Никодим решил сходить в улус – посмотреть наконец, как живут братские. Он спустился с холма и зашагал к юртам. Слева, на заболоченной пойме, как неживые, стояли кони. Чуть в стороне паслись коровы с телятами. Поднимающаяся от земли хмарь скрадывала обзор и полностью укутывала горы. Всё вокруг казалось каким-то вялым, существующим вполсилы.

Едва не достигнув первых юрт, иеромонах присел отдохнуть на лежащее в траве бревно. Жилища братских стояли без какого-либо порядка, словно попадали с неба. Восьмиугольные кущи, собранные из уложенных друг на друга жердей толщиной в кулак, с затыкающим дыры мхом, обсыпанные у основания навозом и землёй. На кровлях, прикрытых лиственничной корой и дёрном, пробивалась травка, а из отверстий лениво курился дым. Вокруг жилищ громоздились хижины, навесы для скота и прочие развалины.

Людей почти не наблюдалось, только двое мальчишек мастерили что-то из верёвок и прутьев, да женщина закладывала шкуру в зубастую кожемялку. Никодим поднялся и пошёл по улусу. Только сейчас он сообразил, что жилища стоят вовсе не беспорядочно, а в таком строю, в котором одна юрта не перекрывает другой вид на долину. Все двери располагались с южной стороны, и перед каждой из земли торчал резной столб. Сперва Никодим принял столбы за идолов, но после заметил рядом с некоторыми лошадей и понял, что это всего лишь коновязи.

В душу вкрадывалось ощущение спокойствия и благополучия. Иеромонах отогнал это чувство, памятуя евангельское предупреждение, что внезапная пагуба настигает тогда, когда говорят: «мир и безопасность». Не успел он подумать об этом, как со всех сторон стали появляться братские. Они выходили из юрт, из-за построек, из-под навесов, просто выступали