Поезда туда не идут - Фёдор Ермолаевич Чирва

— Будем надеяться на лучшее. Ночуешь, конечно, дома?

— Да. Не был две недели.

— Мы тут договорились дать тебе с нового года десятника. Работ будет много, одному трудно.

В городе мало чувствовалось наступление осени, деревья стояли зеленые, клумбы на площади и у городского парка пестрели цветами.

Первый раз за эти месяцы он приехал рано. Хотел зайти в детский сад за дочерью, да раздумал: надо умыться, переодеться, потом уж к ней.

Устало вошел он в калитку, поднялся на крыльцо, постучал в дверь.

Никто не ответил. Он постучал еще раз. Из соседней квартиры вышла женщина, посмотрела на него, молча ушла.

Значит, Саша в школе. Придется сходить к матери, у нее есть второй ключ от квартиры.

К счастью, отца дома не было. Встретила Кондрашова мать. Обернулась от плиты на стук двери, торопливо выключила газ, села на стул, отчего-то излишне вытирая фартуком руки.

— Я на минутку, — здороваясь, сказал Кондрашов. — За ключом. Только что приехал. Постучал дома, закрыто.

— Садись, — ответила она.

— Нет, пойду. Может, вечером зайду.

Он снял с гвоздя ключ, сунул в карман, сказал, что не прощается, заглянет, и вышел.

Его не удивило, что мать смотрит растерянно, видно, опять не поладила с мужем.

Он открыл дверь, вошел в дом, повесил на вешалку кепку и вдруг, внезапно, почувствовал пустоту. Он не знал, отчего появилось это чувство: как и раньше, на вешалке висел плащ, старое демисезонное пальто, старая шляпа. Теперь к одежде добавилась кепка. Саша свои вещи на лето убирала в настенный мешок. Здесь же, рядом с вешалкой, стоял и холодильник. Кондрашов осмотрелся: все на месте. Но чувство пустоты не исчезало. Он приоткрыл дверь в кухню. Там тоже было все как всегда: стол, посуда в шкафу, газовая плитка, стулья у стола. И лишь когда он открыл дверь в столовую, понял, что что-то произошло. Он не увидел портрета жены в простенке. Именно это почему-то сразу бросилось в глаза. Обокраден дом? Но остальное — занавески, скатерть, накидка на диване, приемник — все, что было в комнате раньше, оставалось и сейчас. Что же произошло?

После простенка, где висел фотографический портрет жены, глаза задержались на столе. Там лежал конверт. Кондрашов нерешительно шагнул к столу, остановился. Увидел под конвертом уголок второго конверта. Взял их оба, подержал в руке. Оба они были не заклеены. Верхний без адреса, на втором стояло: «А. Кондрашовой». Он пристально посмотрел на единственную строку, вспоминая, где видел этот почерк: прямой, немного печатный. Положил второй конверт, вынул из первого листок, прочел:

«Володя! Я уезжаю. Я много передумала, прежде чем прийти к такому решению. Уезжаю насовсем…»

Письмо было написано Сашей. Почему она уезжает, о чем много передумала? И куда — насовсем? Мать и отец, живут здесь, в городе, сестер и братьев у нее нет. Что-то подтолкнуло его заглянуть в спальню. Казалось, Саша неумно шутила, сейчас он откроет дверь, и она, смеясь, выйдет к нему навстречу. Он подошел к двери, открыл, но никто к нему не вышел. Увидел, что нет на стене, над кроватью, ковра, сама кровать застлана одеялом без покрывала.

С того момента, когда он вошел в дом, прошло минуты две, — слишком мало времени, чтобы во всем разобраться, тем более, когда человек ничего не ожидает. Но кто-то внутренний в Кондрашове уже повел с ним диалог:

«Ушла от тебя жена…»

«Но почему? Как это ушла?»

«Собралась и ушла. И просит, чтобы ты ее не искал».

«Мы же не ссорились, я не вижу причин…»

«Не всегда люди расходятся только после ссор».

«Отчего же тогда?»

«Дочитай письмо, может, оно объяснит причину…»

Он прикрыл дверь спальни, сел на диван. Стал читать сначала:.

«Володя! Я уезжаю. Я много передумала, прежде чем прийти к такому решению. Уезжаю насовсем, и, пожалуйста, не ищи меня. Тебя я ни в чем не виню, только хочу сказать, что ты много думал о работе и для семьи… — дальше было густо зачеркнуто. — Не суди меня строго. О дочери не беспокойся».

Больше ни слова. Ни подписи, ни имени.

Он ничего не понимал. Может быть, эти слова: «…ты много думал о работе». И не думал о семье? Не хватало времени часто быть с семьей? Но что он ни делал, это ведь было для семьи! Ему надо, необходимо было найти место в жизни. Конечно, не обязательно быть инженером, начальником участка, можно было пойти рабочим, жить дома. Кстати, рабочему куда проще, чем начальнику. Закончил день, убрал инструмент — и вольный сокол до следующего дня. Никаких отчетов, ответственности, ни заботы о материалах, ни совещаний, а заработки не ниже, часто и выше. Но он инженер. И он ли один живет какое-то время в стороне от дома? Сколько в стране строек, изысканий, экспедиций, сколько людей живут где-то в песках Средней Азии, прокладывая газопроводы, в лесах Сибири, отыскивая нефть и алмазы, в горах Памира, на Дальнем Востоке, в Арктике и Антарктиде…

Зазвенел телефон. Голос его ворвался внезапно и неумолимо. Но лишь после третьего звонка он снял трубку, сдерживая волнение, — вдруг звонит Саша! — и сказал: «Да, слушаю». Но спрашивали мастерскую по ремонту мебели.

Он отошел от телефона, открыл дверь в кухню, шагнул туда, не зная зачем, открыл кран водопровода, увидел ручеек воды, снова закрыл. Вернулся в столовую, постоял, сел на диван. Закурил. Он еще не знал, что так начинается одиночество.

Но странно, что неожиданный и непонятный побег жены не вызвал боли. Был страх за нее, за дочь: где они, как они? Может, потому, что он не знал причины ее побега, оттого он не мог сжиться с мыслью, что все кончено, потеряно, дальше придется жить одному, строить что-то новое, совершенно не понятное пока.

Он не слышал, как вошла мать: дверь была открытой. Постояла, села на стул с таким видом, будто она осталась единственной пособницей и соучастницей побега Саши, и теперь ей придется отвечать одной за все. Он не обратил внимания на ее согнутые плечи, на грустное лицо. Появление матери перебило мысль, потушило искру. Пришло совсем другое, давнее. Когда-то он так же вот сидел на диване один, в пустой комнате, и пришла мать. Села молча, помогая ему присутствием своим справиться с волнением: он только лишь отвез Сашу в роддом. Сидела мать и молчала. Он был благодарен ей за то, что зашла. Что она могла сказать сегодня? Знала ли, куда уехала дочь и отчего она уехала?

— Что же, Володя, — заговорила она, — теперь