Поезда туда не идут - Фёдор Ермолаевич Чирва

Он взглянул на мать. Промолчал.

— Говорила я ей, да взбесилась ровно, хоть узду надевай. Знаешь ее характер, вся в отца, как по заказу.

Значит, она что-то знала, раз говорила с Сашей.

— Ты ее не разыскивай. Сама уехала, сама пусть и…

— Куда уехала?

— Туда, к нему. В Москву.

Да, да, это и кружилось в голове: дядя звал маму с собой в Москву, говорила Майя. Вот и…

— К кому? — ему тяжело было спрашивать об этом, он боялся, что догадка подтвердится. Но знать надо было.

— К этому… — запнулась мать на слове, — к Славе.

— К Макарьеву, — тихо добавил он.

— К нему.

Опять некоторое время они молчали. И опять Кондрашов чувствовал только страх за жену и за дочь, но не боль. И пустоту, но не одиночество. И поражался тому, что не кричит, не ругается, не проклинает неверную супругу. А говорит спокойно. Спрашивает, слушает. Он все еще не верил, что это правда. Да, юношеская любовь, потом замужество за Кондрашовым. Он выпал из общества Саши. И вдруг — Макарьев!

— Когда она…

— В прошлый понедельник, — ответила мать. — Он раньше уехал. Учиться куда-то по военной части. И так капитан уж, хоть и… — хотела сказать: молодой, не старый еще. — А квартиру пока не дали. Ты ее не разыскивай, — повторила мать. — Пусть, раз решилась. Я ей все сказала на дорогу, по-женски. В нашем роду сроду такого не бывало. А в отца если удалась, так намыкается досыта. Никакая это не любовь, дурости одни. Думаешь, этот Славик не знал никого до нее? Двадцать семь лет, искал все, перебирал… Пусть поживет, пусть. Вспомнит мои слова. Хоть бы одна, а то с дитем бросилась за мужиком. Ты-то как теперь?

Кондрашов пожал плечами, как? Сказал:

— Работаю я. Приехал вот… опять надо ехать.

— Дела-то ничего?

— Идут.

Она жалела его, Кондрашов видел, слышал это в ее голосе.

— Чего, может, постирать, — добавила: — скажи.

— Я там в спецовке хожу, — ответил он.

— Ключи принести вторые?

— Не надо. Лучше изредка присматривайте, пока я на участке.

Мать ушла. Он еще посидел, выкурил папиросу. Вспомнил о втором письме. Взял со стола, вынул листок. Читая, встал, подошел к окну, хотя было светло, буквы написаны разборчиво.

Сначала ему показалось, что это шутка, очень уж неправдоподобно выглядело сообщение. Но потом он понял, что это был неумный и грязный пасквиль. Неизвестный писал Саше, что ее муж Кондрашов ведет себя крайне недостойно, выпивает с рабочими, ездит в район к какой-то женщине, а теперь связался с другой женщиной, археологом Капитолиной Михайловной. Поместил ее у себя в вагончике, спит с нею вместе, заставляет рабочих раскапывать для нее старые могилы. Потому-то он редко бывает дома, когда под боком другая любовь. Как может такой человек, морально опустившийся, руководить коллективом? И куда смотрит его жена? Неужели она не замечает его похождений?

Сообщая это, неизвестный говорил о возмущении рабочих и что, если Саша не воздействует на мужа, он вынужден будет сообщить о том в трест товарищу Пивоварову.

Кто же это писал? Почерк был знаком, но Кондрашов не мог его вспомнить. Хотел порвать письмо, да раздумал, сунул в карман. Увидел ползающую по полу черепашку: дочери привез, а ее нет…

Он позвонил в трест, попросил посмотреть, нет ли там шофера. Шофер оказался поблизости, выпрашивал у кладовщика карданный вал. Подошел к телефону. Кондрашов велел ему подъехать к дому.

28

Большой человеческий мир Кондрашова сузился до предела. Его границы теперь совпадали с границами строительного участка. В Елесе были дом, работа, настоящее и будущее. Город представлялся другой, чужой стороной, некоей Эфиопией или Швецией, куда можно было поехать, но где его никто из близких не ждал. С жадностью всматривался он в дорогу, когда уезжал из города, вздохнул с облегчением, увидев постройки участка, словно и участок за время короткого отсутствия мог исчезнуть, раствориться в степи.

Он не собирался рассказывать о своей беде, боялся и стыдился рассказывать, но от Капитолины Михайловны спрятаться не мог. Она сама увидела, угадала или почувствовала его беду и вынудила к откровенному разговору.

Это произошло в первый же вечер, когда он вернулся из города. Иначе этого никогда бы не произошло, потому что Капитолина Михайловна через несколько дней уезжала, была занята сборами, и уже на многое, что еще ее вчера волновало, не было времени.

Они сидели опять вдвоем, на таком же ящике, в узком проходе коридора вагончика, слушали тишину ночи, шорохи неведомых существ в сухой траве. С наступлением сентября и прохлады странным образом ожили черепахи, какие-то кузнечики, жуки, бабочки, словно пришло время второй жизни перед наступающей зимой.

Он говорил медленно, временами забывая, что рассказывает свою жизнь кому-то другому, словно повторял для себя, только вслух. О матери, которую ему все время хотелось взять к себе, но как-то не получалось. То не было квартиры, когда он окончил институт, то противилась жена, у нее своя мать была рядом. Об отце, погибшем в войну, которого он не помнил. Об отце Саши. И о ее матери. О строительном управлении, где его сняли с работы и исключили из партии. Временами он перескакивал с одного события на другое, что-то пояснял, уточняя. Только о Макарьеве сказал мало: была у жены любовь, к нему и уехала.

Рассказывая, он как бы увидел все заново: детство, учебу, первую встречу с Сашей, катастрофу свою, все-все, вплоть до этого вечера, до ночной тишины, до шорохов травы. Словно перелистал книгу со множеством фотографий, где была написана его жизнь. И внезапно понял, что все это должно было случиться. Почему? — он не знал. Была какая-то странная закономерность, от которой Кондрашов при всем желании не смог бы уйти. Эту закономерность особенно утверждали или подчеркивали две детали. Сашу он отбил у другого. И, если она вернулась к первой любви, не правомерно ли это? Слишком молод был для начальника управления, малоопытен.

— Вы становитесь фаталистом, — сказала Капитолина Михайловна.

Фаталистом он не был. Просто хотелось найти всему какое-то оправдание. Рассказывая, он как бы исповедовался перед посторонним человеком в грехах вольных и невольных.

— Я бы хотел взять себе дочь, — сказал он.

— Дочь она вам не отдаст. Она — мать.

— Но не я, а она ушла к другому!

— Вы думаете, ей сейчас легко? Это видимость счастья. Да, ей легче, чем вам, Владимир Борисович, с нею рядом человек, которого она знала давно, который был ее другом. Но чтобы он стал родным, одной физической близости мало, должна родиться