Поезда туда не идут - Фёдор Ермолаевич Чирва

и вырасти связь духовная. Когда узнаешь человека всего, его достоинства и недостатки, склонности, характер, когда становишься частью его, тогда лишь наступает истинное счастье. Знаете, как много на свете людей, живущих дружно, мирно, порядочно, но так и не испытавших за всю жизнь настоящего счастья!

— Вероятно, женщины всегда оправдывают женщин, — проговорил Кондрашов. — Женские чувства женщины лучше понимают.

— Совсем нет, — возразила Капитолина Михайловна. — Наоборот, чаще осуждают. Но нельзя терять здравый смысл, если даже горе коснулось тебя.

Она тоже стала говорить о муже. Как жили, как ушел он.

Слушая, Кондрашов вспомнил совершенно внезапно, что второе письмо, найденное дома на столе, писано рукой Папина. Именно его рукой, стройными, почти печатными буквами, какими он заполняет путевые листы. Невероятно! Отчего Папин написал письмо, притом лживое от начала до конца?

— И что же теперь, Владимир Борисович?

Как ответить, что теперь? Об этом дума будет долгая. Счастье, что есть работа, и именно Елес, у черта на куличках, где ни родных, ни знакомых, кто знал бы Сашу, знал бы беду Кондрашова.

— Вы мужчина, — сказала она.

Мужчине легче? Считается так. Так оно и в самом деле. Мужчине проще определиться, проще жить одному или найти кого-то. Но и мужчине бывает тяжело и больно не меньше, чем женщине. Только он умеет крепиться, держаться, не подавать виду.

Вместо ответа, он спросил:

— Почему вы снова не вышли замуж?

Она помедлила, улыбнулась:

— Не встретился такой, как вы.

— Разведенный, что ли? — ее улыбка немного разрядила грусть.

— Пусть бы и разведенный. Или нет. Лишь бы был хорошим человеком.

— Плохо искали, — пошутил он.

— Дома мало живу. Часто в поездках. Все некогда. А в экспедициях нахожу совсем другое, древнее.

Помолчала. Сказала:

— В мои годы труднее начинать жизнь. И опаснее.

— Хорошие мужчины заняты, — шутя добавил он.

— А что вы думаете? Это правда. Обзаводиться семьей лишь для того, чтобы рядом кто-то был, — зачем? Лучше жить одной. Странно, но, старея, человек долго остается молод душой. Потому, видно, претензии к жизни с годами становятся слишком непропорциональны с состоянием самого человека.

— С годами приходит другое — зрелость, знания, опыт.

— Да, в общественной жизни это клад. А в личной? Морщины, одышка, склероз. Радости очень мало, честно говоря.

— Вам еще рано говорить об этом, — сказал Кондрашов.

— Никому не хочется заглядывать в свое завтра, — ответила она.

Снова молчали, слушали ночь, смотрели на дальние огни райцентра.

— А вы не уезжайте отсюда, Владимир Борисович, — сказала она. — Здесь вам будет легче, чем на другом месте. Здесь все ваше — створ, дамба, теперь будет поселок. Трудно? А где трудно, там не хватает времени на грусть.

— Вы приедете следующим летом? — спросил он.

— Непременно, — она ответила утвердительно.

— Я буду вас ждать.

— Спасибо. В середине мая.

— У нас здесь уже многое изменится.

— Знаете что, — неожиданно предложила она, — приезжайте на Новый год в Алма-Ату!

Он не нашелся сразу, что ответить. Капитолина Михайловна видела это. Торопливо добавила:

— Будете моим гостем. Я оставлю вам адрес.

— Как удастся, — нерешительно проговорил Кондрашов.

— Я не хочу брать клятвенного обещания, но к половине декабря, думаю, вы сможете решить. И напишите мне.

Он согласился, потому что это не выглядело обязательством. До декабря далеко, как будет жизнь, как дела — говорить рано.

— Что же, давайте спать, — она первая поднялась, пожелала спокойной ночи и ушла в вагончик.

А он остался. Ему теперь некуда было торопиться. Уедет Капитолина Михайловна. Потом пойдут дожди, наступит глубокая осень…

Душевная пустота стала больше. Она долго не отступала, пока Кондрашов ворочался на полке, искал причину ухода жены.

Она появилась бы и утром, но пустоту отогнало неожиданное событие на участке.

Уже рассвело. Подъехала с завтраком тетя Паша. Кондрашов умывался. Громкие выкрики донеслись из крайней палатки.

Кто и что выкрикивал, Кондрашов не разобрал, как увидел выскочившего из палатки Папина, а за ним Еремина. Папин кинулся к своему самосвалу, но Еремин ухватил его на подножке, швырнул на землю. Папин вскочил, бросился за машину. Еремин не отставал. В руках у него оказалась заводная ручка. Словно играя в догоняшки, они носились между машин молча, задыхаясь от быстрого бега.

Кондрашов услышал голоса:

— Пусть проучит Папина…

— Еремин уже бил его! Помнишь, лежал в палатке?

— Не в пользу, видать, пошло.

— Аристократ завелся! Доведись до меня, я б его…

К Кондрашову подошел Алимбаев. Сказал возбужденно:

— Котенка, помните, нашли, к вам в больницу завозили? Папин его сегодня об землю… сволочь!

— Но нельзя же драться!.. Еремин, Папин! — закричал Кондрашов.

Папин бросился в степь, зная, что Еремин старше, тяжелее, не догонит. Еремин в самом деле стал отставать. Тогда Еремин приостановился, метнулся назад и, пока поняли, что он намерен делать, уже был в своем самосвале. Кондрашов кинулся к нему, да не успел остановить. Еремин завел мотор, повернул за Папиным. Папин бежал, пока машина разворачивалась, кидался влево, вправо, снова бежал, стараясь поскорее добраться до реки. Но уходить от Еремина было трудно. Задыхаясь, следом за машиной бежал Кондрашов.

Расстояние между ними и Елесом сокращалось. Вот Папин сделал последний крюк и бросился к воде. Еремин развернулся, погнался за ним. Люди у палаток замерли. Кто-то шагнул вперед, побежал. За ним остальные. Не оглядываясь, Папин бежал, слыша за спиной грозный гул самосвала.

У берега они оказались почти вместе. Прямо с бега, Папин бросился в мутную воду Елеса. Еремин затормозил.

Вылез, посмотрел вниз. Молча забрался в кабину, отогнал машину от реки.

Подбежал Кондрашов. Распахнул дверку. Сердито выкрикнул:

— Вы с ума сошли! Не хватало, чтобы… Поставьте машину на место!

— Так я ж его попугать решил, — тая усмешку, ответил Еремин. Папина отнесло вниз почти на километр, пока он подплыл к берегу, стал выбираться на правую сторону, видно, все еще боясь, что на левой опять встретится с Ереминым.

Последней к берегу подбежала Капитолина Михайловна.

— Что тут происходит? — спросила, тяжело дыша. — Тетя Паша ждет там! И взрывник.

Они вместе пошли от реки к палаткам.

Взрывник Кондрашову понравился. Звали его Сократ. Густые черные волосы кольцами падали на лоб. Но лицо было прямое, нос тонкий, и, после пристального взгляда, в нем угадывался грек.

Он приехал под вечер, с какого-то дальнего объекта. Приехал усталый и сразу же завалился спать.

Об утреннем происшествии он ничего не знал и за завтраком рассказал столько анекдотов, что сразу стал своим на участке, словно жил здесь с первых дней.

Он рассказывал разные истории и по дороге к будущей дамбе, будто за тем и приехал, чтобы повеселить людей. Ему понравилась степь, место для стройки, люди, теплое