Поезда туда не идут - Фёдор Ермолаевич Чирва

— Значит, дамба пойдет по берегу, — после осмотра сказал он.

— По берегу, — подтвердил Кондрашов.

— Срок произведения взрыва?

— Как можно скорее.

— К Седьмому ноября, устраивает?

— Вполне, — веря в то и не веря, согласился Кондрашов.

— Салют в честь праздника, неплохо? Примерно сорок-пятьдесят тысяч кубометров земли: подняли, опустили, сели покурить! В переводе на технику, — прищурил глаза, подсчитывая в уме, — одной землеройной машине работы на две тысячи дней, двадцати машинам — более трех месяцев. А мы это организуем за восемь секунд.

— Когда приступим? — нетерпеливо спросил Кондрашов.

— Сегодня подпишем договор, через день приедет помощник, начнем рыть ячейки для взрывчатки. Ваш экскаватор, наш мастер.

Подписав договор, Сократ уехал. После обеда состоялось торжественное заселение двух первых сборных домов. Точно игрушечные, стройные и красивые, с резными наличниками и карнизами, с тесовыми крылечками стояли они рядом, словно на выставке. Собрались почти все строители. Вход на каждое крыльцо был перевязан бечевкой, за неимением ножниц мастер Иван Иванович вручил Кондрашову перочинный ножик. Сам он шел за Кондрашовым, радостный, взволнованный, совершенно усыпанный яркими веснушками. Ему хотелось первому услышать, что скажет начальник участка о собранных домах.

Кондрашов перерезал бечевку, поднялся на крыльцо. Открыл дверь. Остановился в нерешительности: входить или нет? Пачкать свежеокрашенный пол, зеркально блестящий, или посмотреть, отойти, дать полюбоваться другим отсюда, с крыльца, и снова запереть, оставить его таким вот свежим, чистым, приветливым тем, кто придет сюда осваивать степные земли? Жить негде, а то бы оставил!.. Вошел. Посмотрел комнаты, кухню. В душе шевельнулось старое: сам когда-то строил, придирчиво приглядывался к каждой мелочи. Сдавал дома приемным комиссиям. Волновался. Правда, не такие вот, а большие, восемнадцати, двадцати четырех, сорока восьми квартирные. Но все равно, каков бы ни был дом, он дом.

За Кондрашовым прошли по комнатам Власов, Алимбаев, за ними шоферы, еще кто-то, осторожно, стараясь не нарушить чистоту, от которой на участке уже основательно поотвыкли. Кондрашов крепко пожал руку мастера:

— Спасибо! Перебирайтесь и живите. Мы подождем следующие дома.

Так же осмотрели и второй дом: благоговейно, не веря, что где-то через неделю-две и они оставят палатки, поселятся по-человечески, «по-барски», как сказал Власов.

Подошла машина из райцентра. Из кабины вылезла Капитолина Михайловна. Сказала, словно извиняясь за отсутствие:

— Ездила прощаться с Жандарбековым. Он очень заинтересовался нашими раскопками, просил написать ему из института, когда определим характер находок. И заказала бронь на билет.

— На билет? — переспросил Кондрашов, хотя знал, что Капитолина Михайловна на днях уезжает.

— На послезавтра. Пора, Владимир Борисович. Завтра мне надо выезжать. Сдать багаж, зайти в краеведческий музей.

— Да, конечно, — не совсем впопад ответил он.

Снова, почти физически, почувствовал Кондрашов пустоту. Завтра Капитолина Михайловна уедет. Ну и что? — говорил он себе. Когда-то она должна была уехать! И кем она тебе приходится, чтобы ты переживал ее отъезд? Помнишь, как недоволен был, когда она приехала со своими цветастыми парнями? Вся жизнь состоит из встреч и расставаний. Сколько встречалось в жизни разных людей, не перечесть! Одни забывались сразу, другие какое-то время помнились. И лишь малая часть оставалась в памяти с правом постоянной прописки. Выше голову, Кондрашов! Может быть, это сейчас ты думаешь о ней много, как бы поселил ее в себе. Пусть пройдет время, останется ли она такой, как сегодня, — все в жизни проверяется временем.

И опять ловил себя на мысли, что о Капитолине Михайловне думает больше, чем о жене.

Остался всего один вечер, в который они могут поговорить с Капитолиной Михайловной, а завтра Кондрашов будет уже один в вагончике. Сократ приедет, еще кто-то с ним.

Он ждал этот вечер. Ужинал торопливо, поднялся из-за стола первым. Хотелось сказать Капитолине Михайловне что-то особенное, доброе. Как жалел он, что за много дней, проведенных вместе на участке, они так мало были вместе.

Разговор не состоялся. Оказалось, один из ящиков плохо заколочен, и Капитолина Михайловна сняла крышку, стала переколачивать. Подошел Еремин, напросился в помощники. Осмотрел другие ящики, стучал, возился с ними. Потом подсел к Кондрашову, заговорил о навесе для машин: зимой оставлять на ночь самосвалы под открытым небом плохо. Капитолина Михайловна умылась перед сном и отправилась спать.

Ушел спать и Кондрашов. Лежал и думал о шлюзах, о квартире, оставленной на попечение тещи — бывшей тещи! — об отъезде Капитолины Михайловны, пока думы не свернули на Сашу. Снова и снова спрашивал он: как же все получилось? И не находил ответа.

Собственно, будь рядом жена, она тоже не смогла бы ответить вразумительно. Это было неожиданно и для Саши — ее поспешный отъезд. Определеннее выглядело начало, когда она впервые после долгого времени встретила Макарьева. Как радовалась встрече и стыдилась этой встречи, понимая, что она замужем, что у мужа несчастье, он живет в колхозе, верит ей, она не имеет права быть бесчестной. Потому так настойчиво запросилась в деревню. Но любовь оказалась сильнее разума, деревня не спасла ее от Макарьева. Она сама ездила к нему, искала встреч. А когда снова вернулась в город, а Кондрашов стал работать в Елесе, уже ничто не пугало Сашу, она словно плыла по течению. Завершением всего была вечеринка в доме Кондрашовых, на которую Саша рискнула позвать Макарьева. Она боялась, что в субботу может приехать муж, но он не приехал. В воскресенье уже не ждала его. И когда Кондрашов появился, все в ней выплеснулось наружу: обида за испорченное настроение, страх, стыд и растерянность. Почему-то ей казалось, что муж подойдет и ударит ее. Тогда, видно, она сразу бы ушла из дому. Но он не ударил. Не сказал ничего обидного. Мало того, отнесся к вечеринке и к присутствию Макарьева непонятно терпимо. Это вызвало другую обиду, почти ненависть: ему все равно, что делает жена, как проводит время, с кем встречается!

Теперь все это осталось позади. Она уехала, даже не предупредив Макарьева телеграммой, чтобы встречал. Хотелось появиться внезапно, удивить, обрадовать приездом. Да все получилось по-другому. Квартира, адрес, которой дал Макарьев, оказалась на окраине Москвы, далеко за Останкином. Макарьева она там не нашла, жил его товарищ, летчик, с матерью. Встретили они Сашу настороженно.

— Супруга вы ему или как? — спросила мать летчика.

— Пока мы только друзья, — ответила Саша.

— А ребеночек, значит, от него?

— Нет.

— От другого?

— Я была замужем.

— Разошлись, стало быть?

— Со Славой я давно дружила, еще до замужества.

Эта женщина с суровым морщинистым лицом не верила ни одному слову Саши. Ее глаза выдавали презрение.

Сын ее был в отпуске, но каждое утро уходил из дому и возвращался поздно ночью. Все