Час тьмы - Барбара Эрскин

Около выхода из галереи Джордж взял Люси за руку и осторожно пожал.

– Я очень рад, что вы пришли ко мне, Люси. И пожалуйста, если вам покажется это уместным, скажите Майклу, что я бы хотел поддерживать с ним отношения. Пусть с его отцом мы не сумели найти общего языка, необязательно продолжать отчуждение.

Пятница, 23 августа, поздно вечером

Опера оказалась чудесной. С удовлетворенной улыбкой Джордж поискал в кармане ключи и вошел в дом. На Китс-Гроув было тихо; Джордж любил неспешную прогулку от станции метро, в течение которой расслаблялся после рабочего дня, за которым следовало посещение театра или кино или, как сегодня, приятный поход в Ковент-Гарден с одним из приятелей, торгующим антиквариатом.

Во время легкого ужина друзья обсуждали неожиданный визит Люси.

– Знаешь, а мне ведь даже не приходило в голову, что ты сын Эви Лукас. – Дерек Хемингуэй наклонился к Джорджу через стол, блестя глазами от любопытства. – У нее был громадный талант. Меня давно интересовало, что с ней случилось.

Приятели увидели подошедшего официанта и сделали заказ. Джордж взял бокал и пригубил очень недурной риохи.

– Я удивлен, что ты слышал о моей мастери, – задумчиво проговорил он. – Полагаю, слишком мало ее работ находятся в публичном поле, чтобы Эвелин Лукас приобрела всеобщую известность.

– Выходит, она вообще мало создала за всю жизнь? Я знаю, что одна ее картина висит в галерее Тейт.

Джордж печально опустил взгляд.

– Ты прав. Но почему только одна? Где же другие работы? Когда я был ребенком, мама всегда рисовала. Фермерский дом, в котором мы выросли, полнился ее картинами, а потом, когда мы переезжали в Лондон, помню, полотна составили вдоль коридора на верхнем этаже. Но затем… – Он рассеянно помолчал. – Мои родители развелись после смерти бабушки Рейчел, и мама перебралась с нами в маленький коттедж в Суссексе. Подозреваю, что много картин осталось у моего отца. Я помню то время. Не обошлось без скандала. За отцом, конечно, остался дом и, в общем-то, все остальное. Но мы с братом обожали новый коттедж. Джонни был старше меня и поселился отдельно, а я снова наслаждался жизнью в сельской местности. – Джордж усмехнулся. – Странно, что я так и не стал деревенским жителем. Все мое время отдано антиквариату и живописи и, собственно, центру Лондона, но тогда мне было лет пятнадцать, я увлекался спортом и прочее. Мама отправила меня в Лансинг-колледж, и мне там очень нравилось. Похоже на большую церковь. Изумительная часовня, ладан и звон. Там я начал ценить искусство. Дома я видел только мамины картины и, пожалуй, немного пресытился ими. – Он вздохнул. – Большинство картин из коллекции, которую оставила мама, написаны после того, как мы в шестидесятом году переехали в Суссекс, и все они отошли напрямую к моему сыну. Кристофер уверял, будто Эвелин боялась, что я продам полотна, но мне такое и в голову не приходило. – И он надолго замолчал.

Дерек ждал, когда приятель продолжит. Он заметил, что бокал у Джорджа пуст, и протянул руку к бутылке.

– Значит, у вас с матерью были плохие отношения? – спросил он наконец.

Джордж вздохнул.

– Нормальные. Даже очень хорошие. Я думаю, они с отцом заключили какое-то соглашение. Мой брат, Джонни, стал наследником мамы, а я получил имущество отца: его дом, деньги, несколько картин. – Он снова помолчал. – Но не все ее работы.

Вернувшись домой, Джордж выключил сигнализацию, закрыл за собой дверь и постоял, глядя на столик с зеркалом в коридоре. Домработница забрала почту и разложила ее для него. Он бросил на письма беглый взгляд; читать их не хотелось. Джордж прошел в дом и включил свет в гостиной – со вкусом обставленной комнате, элегантной, как ему нравилось думать, с изумительной, специально подобранной мебелью. Время от времени Джордж менял интерьер, приносил новые предметы из галереи, освежал настроение. Сейчас это было умиротворяющее место, приятное глазу и отлично подходящее для размещения на стенах пяти картин Эвелин Лукас. Все они представляли собой образцы позднего творчества, три из них мама подарила ему сама; к позднему периоду принадлежали и два портретных наброска, украшавших спальню, те, что Джордж купил на аукционе в Брайтоне. Над камином висела картина, подаренная ему старым другом матери, у которого больше не было места хранить ее; большая, написанная в более крикливой цветовой гамме, чем обычно, в каком-то смысле тревожащая, она изображала грозу в Даунсе; на заднем плане виднелись огромные деревья священной кельтской рощи Чанктонбери-Ринг, которые позже, в 1987 году, были повалены штормовым ветром. Джордж любил это полотно. Оно передавало безудержность стихии и отражало ярость, разочарование, скорбь, каким-то образом предсказывая плачевный конец вековых деревьев, и все же вдалеке в тучах виднелся просвет, который открывал краешек летнего неба и обещал ласковое тепло.

Джордж подошел к окну и задернул шторы. Деревья на улице слегка качались под легким ветром с пустоши, ерошившим Марстону волосы, когда он подходил к дому. Он с удовольствием покажет Люси картины и, если она захочет, позволит сфотографировать их для книги. Мать наверняка была бы рада. Джордж улыбнулся, понимая, что поддержка Люси с его стороны, безусловно, разозлит Кристофера.

Шум за спиной заставил его обернуться с легким любопытством. Джордж все еще приписывал непонятные шумы в доме дорогому старому Маркусу, по которому так скучал, – изумительному полосатому коту, теперь, увы, отбывшему в роскошный кошачий отель на небесах. Хотя, если честно, порой Джордж гадал, не продолжает ли присматривать за ним любимая жена Марджори, хоть она и умерла больше чем двадцать лет назад. В комнате, конечно, никого не было. Дом, наполненный старинной мебелью, картинами и прочими красивыми вещами, казался иногда до боли пустым. Джордж сделал к двери шаг, другой и внезапно разглядел, что там стоит тень, очень похожая на силуэт человека.

– Кто здесь? – окликнул Джордж. Он внезапно занервничал, стал мучиться подозрениями. – Кто вы?

К его изумлению, нечеткая фигура выглядела в точности как его отец.

30 ноября 1940 года

Эви уговорила Ральфа отвезти ее на побережье. В конце концов они остановились на пустой дороге близ Пагама. Шел сильный дождь, и холодный ветер сдирал последние листья с зеленых изгородей. Ральф потянул на себя ручной тормоз и повернулся к сестре.

– С места не сдвинусь, пока не объяснишь мне, в чем дело.

– Это по поводу Тони. Я должна его увидеть.

Ральф испустил стон.

– Сколько же можно! Мы уже миллион раз это обсуждали. Будь добра, избавь меня от участия в вашей авантюре! Позвони Андерсону, встреться с ним в Чичестере или еще где-нибудь. Папа тебя там