Французское счастье Вероники - Марина Хольмер

опаздывала к ужину. Она мне говорила, что только через много лет поняла: «Он боялся того, что я совсем не приду». И не только из-за помощи Сопротивлению. Девицам было небезопасно разгуливать по городу, где хозяйничали солдаты. Победители. Во все времена. Но тут пронесло.

Третьи все силы тратили на то, чтобы повыгоднее продавать и покупать. Менять. Острым чутьем или по наводке находили только что «освободившиеся» квартиры. За мародерство можно было отправиться вслед за бывшими хозяевами или в трудовой лагерь, в Германию, на работу. И эти предприимчивые сограждане старались быть осторожными, рыскали, как крысы, и прятались при любом шорохе.

Четвертые делали вид, что жизнь осталась прежней, просто в обиходе вместо франков появились марки. И их надо было зарабатывать точно так же тяжело. Нет, я не осуждаю. Тем более мы смотрим на прошлое нынешними глазами, из нашего сегодня…

Вероника задумчиво кивает. Как Марж глубоко чувствует! Как откровенно касается самых непростых страниц истории, которые наверняка многие хотели бы выбросить или сжечь…

Маржори между тем продолжает говорить. Она говорит с жаром, как человек, которому редко удается найти правильного слушателя.

— А вот те, которые выбрали путь сопротивления, вступили в войну. И для многих они оказались вне закона. Очень сложно бывает выбрать такой путь, если в твоем городе ничего внешне не изменилось, ну разве кроме новой власти и чужих военных. Ни мобилизации, ни бомбежки, ни колючей проволоки. Здесь все границы проходили в голове каждого и иногда по сердцу. И так жила вся Франция. Да и та тоже была поделена надвое до сорок третьего года. Каждому приходится хотя бы раз выбирать. Просто иной раз выбор предстоит делать не между жизнью и смертью, а между жизнью и жизнью.

— Представляешь? — она накрывает руку Вероники своей. — Эй! Ты где витаешь-то? — Маржори видит, что подруга застыла в раздумье. — А на чердаке мои родные прятали евреев, пожилую пару. Вот ведь у меня была семейка: мало им Сопротивления, так они еще и евреев укрывали! У них такой дом был, старый, большой — с чердаком, надо было лестницу ставить, чтобы туда забраться. Так в конце войны, когда Лион освободили, эта пара не захотела выходить. Они не верили, что все закончилось. Вокруг ликование, все гудит, а они не верят. Головами крутят, отбиваются, смотрят с мольбой и ужасом, отказываются спускаться.

Вероника улыбается. Да, она вполне может себе представить их недоверие, особенно когда вокруг такие разные люди. Не знаешь ведь, кому верить. И намерения людей могут измениться в одночасье… Мало ли что там, с другой стороны чердака, происходит.

Маржори между тем продолжает:

— А вообще во Франции не принято говорить о Второй мировой. Французы не любят вспоминать себя в неприглядном виде. Никто не любит. То ли дело Большая война. Главное — это ведь не поражение на поле боя. А ты читала, как было раздроблено общество перед войной? Может, страна и сдалась так быстро — до настоящих битв ее истощили словесные баталии и споры, лишили духа выстоять, запутали своими разглагольствованиями, кого называть врагом… Знаешь, что даже тех, кто откликнулся на призыв Де Голля присоединиться к его армии Сопротивления, считали предателями? Им не давали покинуть материк! Я читала про это у Ромена Гари. И после войны тишина, как будто сговорились, как будто ничего такого и не было. Одни боялись поднять глаза, другие побежали побыстрее вырывать позорные страницы истории…

Ну после первых победных празднований, бритья голов женщинам, которые с немцами… Флагами помахать и «Марсельезу» попеть — это всем легко, с удовольствием! Сегодня стали поразговорчивее, видимо, время пришло. Да и осталось их немного, ну тех, кто тогда… И нынче каждый, если послушать, ну так бедствовал, так бедствовал! Как будто старость и эти тогдашние бедствия отменяют все остальное, объясняют поступки. Знаешь, каждый себе со временем выдает индульгенцию — на предательство, на равнодушие.

— Подожди, — Веронику немного обижают жесткие и откровенные слова Маржори. — А Жак Ширак? Он ведь признал от лица Франции участие в Холокосте…

— Да, но это уже сейчас. Полвека спустя! Ширака самого прятали. Видимо, это стало его миссией и как человека, и как политика. Хоть его и ругает каждый кому ни лень. Люди-то недовольны. Ты думаешь, за его признания ему все дружно аплодировали? Мало кто хочет, чтобы обвиняли железнодорожников или полицию… Это ведь так и с каждого спросится! А они ни при чем. Они просто жили. Как могли. Если народ не проживет, не проговорит, не покается за свои, даже не нынешние, личные, а исторические преступления, всех, всей страны преступления, то не будет движения вперед. Туда, как в стародавнюю, заросшую, но глубокую яму со скользкими краями, общество все равно будет скатываться, как только возникнет какая-нибудь проблема. Ну или власть переменится. И все туда полетит, все свободы и достижения, ведь они, оказывается, были построены на песке, на болоте, на умолчании, на желании согласия, чтобы не обидеть кого, а не на твердом фундаменте правды…

Всегда легче найти виновного или оправдания, чем самому встать и сказать: «Да, виноват. Жрал, когда другим было нечего есть. Молчал, когда мог сказать. Спрятался или в другую сторону смотрел, когда мог защитить». Много таких встанет? Анжела-то твоя не только свой родовой домик сберегла, но еще небось прикупила пару квартирок. В удачное время, так ведь? Мамашка полы у немцев мыла… Ну-ну…

глава 27.

Разочаровала

Прогулки Вероники по городу становятся реже. И не потому что у нее появляется больше дел и забот. Наоборот: дел становится меньше, а ожиданий больше. И ожидание набухает, как язык, укушенный осой. Оно беспокоит, заставляет прислушиваться к разговорам, складывать в уме цифры заполняемых для мадам счетов, придумывать объяснения и находить причины молчания. Лион перестает ее удивлять и притягивать. Переулки загибаются уже известным поворотом, широкие улицы с платанами по-деловому шуршат листьями и троллейбусным движением, а старый город раздражает толпами туристов и мусором. Люди вокруг одеты слишком обыденно и небрежно. Радость ушла куда-то и с набережных. А небрежно покачивающие бокалом девицы в кафе кажутся Веронике бездельницами.

«Я их разочаровала, — вдруг понимает Вероника, критически оглядывая в витрине магазина свое отражение. — Именно поэтому изменилась Луиза. А Жан-Пьер просто не знает, видимо, как произнести те слова, которые… которые должны стать неизбежностью».

Отражение идет параллельно и кивает головой с грустными глазами Вероники. Она останавливается. Отражение тоже. В магазине за длинноногими манекенами кипит жизнь, которую она только недавно считала настоящей, — с обилием красок, выбором и примерками, зеркалами и улыбающимися продавщицами. «Как вам в этом хорошо! Обязательно примерьте еще в зеленом