Французское счастье Вероники - Марина Хольмер

цвете! А вот и брючки в тон! Ну конечно! Мы были правы! Получился настоящий ансамбль! Я отнесу все на кассу? Не торопитесь, посмотрите еще, может, подберете себе и пиджак… Какая у вас прекрасная фигура! И все-то вам к лицу!»

Вероника и сама знает, что ей все к лицу, кроме этого вездесущего нынче серого. Серый цвет ее стирает. Правда, ей кажется, что она стирается с лионских улиц и без серого цвета. Как будто дождь, вот такой, как сейчас, мелкий, навязчивый, освобождает город от ее загостившегося здесь присутствия. Осень каждый день…

Ее отражение ждет. Ему бы подошла улыбка, а улыбаться Вероника сегодня не умеет. Она хмурится. Как будто мало ее отражению с опущенными уголками рта насупленности! От нее не пахнет ни легкостью, ни тем особым, мускусным сексуальным гормоном, который притягивает мужчин. Вероника отворачивается от недоброго зеркала, поднимает воротник и думает, куда бы зайти, чтобы переждать дождь, подальше от своего противного отражения.

Маржори спросила ее на днях:

— Véronique, почему ты так не уверена в себе?

Они тогда сидели в баре, а закат красил розовым большие окна в доме напротив. Вероника растерялась. Она как раз делилась с подругой своими сомнениями, размышляла о зависшей над лионскими мостами нестабильности, о ее зависимости от настроения обитателей квартиры в шестом округе.

— Я вот и трети твоего образования не получила, — продолжала Маржори, пытаясь говорить мягко, чтобы не обидеть Веронику, — но стараюсь, читаю, когда есть время, пытаюсь разобраться. Конечно, эмоции зашкаливают, особенно когда я вижу несправедливость. Вот с этими волнениями в пригородах пару лет назад, помнишь? Почему большинство, с кем ни поговори, бросилось защищать тех, кто пошел все громить и жечь?

— Там же вроде полиция мальчиков загнала…

— Вот-вот! И ты туда же! Да, мальчишек жалко, тех, которые залезли в трансформаторную будку. Но ведь их никто туда насильно не сажал! Они то ли наркотиками торговали — может, не они сами, но в дозоре стояли или клиентов своим главарям приводили, то ли пакости какие замышляли. А тут полиция. Нарыв пригородов прорвался. А общество? Тоже взорвалось. Все СМИ тут же заклеймили полицейских. Стоило кому-нибудь из здешних завсегдатаев — у меня уже бар тогда был — хотя бы слабо, тихо припомнить, что никто их туда не загонял, как его тут же называли ультраправым ублюдком, петеновцем. Хорошо, что не фашистом. Но к этому тоже придут, я уверена. А Паскаль, наш Паскаль в богемном шарфике, тогда спросил у одного из особо оголтелых защитников равенства: «А ты сам-то где живешь? Небось не среди социального жилья в Vénissieux или Rillieux-la-Pape»? Тот глаза опустил, стакан ко рту… И как будто нет его.

Бесит, когда эти «бобо» народ защищают, сдавая этому народу свои прикупленные поколениями квартирки и высчитывая каждую копейку за не вовремя оплаченную воду. Да и не народ они защищают, тот, который тяжело работает. Они хотят изобразить несуществующее братство и сделать себе если не имя, то карьеру. Лицемеры! Не дай бог ты их подловишь! А может, там и хорошие деньги на защиту идут… Я не сильно в курсе, но уж больно этим пахнет. Но хорошо, что люди хотя бы еще открыто спорят! Неравнодушные! Французов хлебом не корми — дай политику пообсуждать!

Маржори прорвало. Видимо, она тоже редко когда может честно высказать все то, что ее беспокоит.

— Вот и этот племянник Луизы тоже говорил о том, что кино должно творить реальность… Если бы можно было ее сотворить!

— Стараются сотворить! А жить будешь тоже в ней, в сотворенной? Легче осуждать полицию в благородном порыве защиты угнетенных, чем посмотреть на причины этого взрыва, на то, что некоторые пригороды стали государством в государстве. Самодостаточное общество со своими законами, своими бизнесами, своими воскресными кружками по изучению традиций… А эти магазинчики рядом со школами? Там куется общественное мнение…

— А обычная школа? Я всегда считала… Образование, одинаковое для всех, французская история, равенство-братство, эмансипация, уроки о войнах, музеи, права человека, минуты молчания…

Маржори грустно покачала головой.

— А что их встречает дома? Франция тоже постаралась. Я даже не о колониальном прошлом. Тут, знаешь, тоже сложная история. Я про совершенно безобразное отношение к иммигрантам в давние семидесятые. Даже не высокомерие метрополии, не расизм, о котором все кричат, а я бы назвала это пренебрежением. И еще плохим расчетом. Не знаю, кто как, а французы живут сегодняшним днем, но не желают глядеть в глаза реальности. Но я об этом уже говорила… Вот дети иммигрантов и вырастают с ненавистью, с жаждой мести в сердце. И потом их находят те, которым это на руку…

Маржори часто перескакивает на политику. Да, здесь все такие! И удивительно, как получается у них не разругаться при этих яростных спорах? Вероника чувствует, что улыбается, думая о Марж. Может, зайти к ней? Она не планировала — только накануне была у нее в гостях. У них всегда находится столько разных тем, что разговоры прерывают или недовольный звонок Луизы, или дела, которых у Маржори побольше, чем у нее, осенней бездельницы.

Вероника делится с Маржори всем, что лежит грузом на ее сердце. Ей кажется, что вот сейчас она расскажет, произнесет больное — и все изменится. И да, в словах Марж о тех соотечественниках, которые ищут оправдание, Вероника увидела и себя. Она рассказывала про мать, про Веру, про то, что поиски ушедшей в неизвестность подруги наталкивались на стену молчания, и про то, что возвращаться ей в целом некуда.

— А ты знаешь, почему ты так сделала?

— Что сделала? — Веронике было все понятно, но оставалась еще слабая надежда, что Маржори спрашивает о другом.

— Я не хотела делать тебе больно. Но думаю, слушая про твои отношения с ней, с Верой, что ты жила в ее тени. Вот тебе и захотелось при случае не то чтобы реванша, а может быть, просто заявить о себе. А тут еще разные любовные истории, у нее много — у тебя не очень. Как твоя мама говорила? Все не с теми и все не так?

У меня таких друзей не было. Наверное, у меня их в твоем понимании вообще не было. Если только брат Николя, но это не то. Семья — это другое, хотя порой и в семье единственная радость, что живут далеко… Я и не встречала такой дружбы. Мне кажется, что вы дружили слишком, слишком, как это лучше выразить, comment l’exprimer au mieux? Глубоко! Глубоко дружили. Вы друг в друга врезались, как части металлических конструкций. Поэтому когда сломалась одна часть, распалось все.

У меня есть подруги из школы, много разных