Французское счастье Вероники - Марина Хольмер

О чем ты говоришь? Разве тебе не хочется сменить обстановку? Changer l’air? Мы ведь так давно не проводили вместе время! Что это с тобой сегодня? Милая моя, давай я тебе налью еще кофе! — говорит она, пытаясь поймать взгляд будущей невестки. Вероника старается не смотреть на Луизу. Ей и зло, и стыдно. — Кто это сказал, что ему все равно? Да Жан-Пьер сам проверял бы, посещал, смотрел… Но он же в миссии… Он очень занят, наверное… Он точно сильно занят! Ты же знаешь, как он относится к работе! А кабинет… Не знаю, странно, что заперт… Ну так сам приберется! Тебе же проще!

Луиза старается непринужденно рассмеяться. Гладит напоследок Веронику по голове, отходит от нее и наконец открывает холодильник.

— Я уберу джемы? Ты закончила завтрак? Или, может, все же еще чашечку кофе?

Вероника вспоминает Анжелу с ее ожиданием хорошего кофе и мотает головой. Несмотря на попытку Луизы снять напряжение, между женщинами оказывается преграда, невидимая, но из крепкого, насыщенного недовольства друг другом. Возвращается забытое упрямство, почти оцивилизованное Вероникой за время французской жизни. Веронике до дрожи под коленкой хочется настоять на своем.

— Нет, Луиза, спасибо, джемы не нужны. Да, я почти закончила. И все же я думаю, что… Может, мы подождем Жан-Пьера? Давай мы не поедем смотреть замок без него! Прогуляемся по центру… Тем более уже видели тот замок в общих чертах. Это же наша свадьба, а все выбираем только мы с тобой… А вдруг…

— Никаких вдруг, — резко отрезает Луиза. Она решительно поднимается со стула, на который присела с усталым видом, вынужденно слушая Вероникину попытку то ли покапризничать, то ли ей досадить. Спектакль с уговорами и па вокруг гостьи закончился. Мадам превращается в деловую женщину. — Ты со мной или я еду одна? Тогда потом не жалуйся, если не понравится.

Вопрос предполагает согласие или угрозу ухудшения отношений. Снова выбор. Выбор без выбора. Вероника вздыхает и принимает проигрыш. Потом встает и плетется в комнату, на ходу дожевывая безвкусный круассан и злорадно оставляя падающие крошки. Так сказочный Мальчик-с-пальчик отмечал дорогу, чтобы вернуться назад… Еда вне кухни или обеденного стола здесь не приветствуется. Веронике же сейчас хочется, чтобы Луиза рассердилась. Но нет, мадам даже не глядит в ее сторону. Через полчаса женщины уже спускаются к машине. Луиза, подтянутая и молчаливая, гордо несет свою голову. Вероника идет за ней. Перед тем как закрыть дверь, она собрала разбросанные крошки и выбросила.

глава 30.

Бутафорское средневековье

Маржори пригласила Веронику на открытие сезона устриц. — Да они сейчас съедобны круглый год! Праздник устраивают из всего на свете… Заняться, что ли, больше нечем? — пытается ворчливо возразить Луиза, которая старается в отсутствие Жан-Пьера держать руку на пульсе жизни своей будущей невестки. — И куда вы идете? В Les Halles? Ну понятно, только к Бокюзу[9] и ходят лионские буржуа!

Как обычно, слово «буржуа» в ее исполнении звучит почти оскорблением, но это Веронику сейчас не трогает. Она очень рада приглашению и уже мечтает, как наконец наденет что-нибудь нарядное, давно забытое, без дела сменившее московский шкаф на лионский гардероб. Она любит нынче весь мир. Луиза ей сегодня кажется не высокомерной со своими поджатыми губами, ревностно вскидывающейся на имя Маржори, а обиженной пожилой женщиной, которой придется остаться в этот прекрасный вечер дома.

В последний приезд Жан-Пьера, который был, как всегда, неожиданным, Вероника попыталась поговорить с ним о торжестве, которое затевает Луиза. Обстановка замка, похожего на выдолбленную старую чашу, не только не расположила Веронику к себе, но и придавила сырой тяжестью. Она ходила по огромным гулким залам и коридорам, и ей было холодно. Она выслушала с вежливым вниманием обещания украсить это бутафорское средневековье цветами и ковровыми дорожками. Луиза восторгалась всем вокруг и на глазах наливалась светом. Она попала в свою стихию.

Возможно, Вероника и правда приехала не в том настроении, но сейчас замок выглядел громоздко, неуютно. Менуэт с нотой плесени. Костюмы напрокат. Она замечала потрескавшиеся ступени, прикрытые пыльной тканью тяжелые столы с рассохшимся деревом на стыдливо торчащих углах, немытые окна. Понятно, почему хозяева его сдают внаем: это семейное наследие было дорогим в содержании объектом. Вероника вспомнила вздохи Лены и попыталась отыскать в себе хотя бы мало-мальское воодушевление. Кроме сцены в трактире из советских «Трех мушкетеров», ей ничего на память не пришло. Она криво усмехнулась и вышла на крыльцо. Разговор с Жан-Пьером тоже не получился. Он был мыслями где-то далеко, и его хватало лишь на поддержание более-менее сносных семейных вечеров. Вероника попыталась объяснить, почему она не может ждать до лета.

Луиза, подключившись к беседе, эмоционально всплескивала в несогласии руками. В конце концов она заявила:

— Дорогая, Шенгенская виза у тебя и так есть. Все прекрасно с этой стороны, ты соблюдаешь все формальности. Ох уж эта французская бюрократия! Все-то от нее страдают! Но нужно мыслить более глобально: вид на жительство — это тоже не проблема. Поверь мне. Тебе не стоит никуда уезжать, не волнуйся. Тебе что, плохо здесь живется? Мы уже настоящая семья! Свадьба, пойми, — чистая формальность. Да, конечно, не только формальность, но еще и… веха в нашей жизни! Что плохого, если я мечтаю о настоящем свадебном événement, мероприятии? У меня лишь один сын! И для семьи, родных это тоже очень важно! Они должны видеть, мы им должны показать…

Луиза не закончила речь, столкнувшись, как с препятствием, с тяжелым взглядом Жан-Пьера. Он молчал, молчал грузно и напряженно. Веронике снова захотелось поправить его нос, выровнять… Она уже знала, что уступит. Материнское желание увидеть свадьбу сына — это почти святое… Да, Жан-Пьер тогда ничего не сказал. Встал через какое-то время, бросив на ходу: «Merci pour le dîner, les filles». И ушел в свою комнату-кабинет.

«Спасибо за ужин, девочки», — повторяла про себя Вероника. Она не знала, что лучше: пойти за ним или остаться с Луизой, сдувшейся, скукожившейся после ухода сына. Впрочем, Жан-Пьер и не звал ни ее, ни мать. Она предложила мадам сыр и спросила, хорош ли, на ее взгляд, тот магазин, где она его купила.

«Дипломатка, — похвалила саму себя. — Учусь! А ведь раньше бы…» То самое «раньше» означало жизнь с матерью. И возвращаться туда ей точно не хотелось, даже если она и чувствовала, как теряет связь с московской Никой. Она меняется. Это нормально. В ее нынешнем положении не стоит упираться. Новые обстоятельства диктуют свои правила. Вероника даже как-то назвала это тренировкой души.

Между тем Луиза продолжала говорить, правда, без прошлого энтузиазма:

— Я