Французское счастье Вероники - Марина Хольмер

обидных воспитательных вечерах. Вероника видит сейчас в парах алкогольного очищения, как день за днем это все выбивало почву у нее из-под ног, унижая и растаптывая привезенную с собой надежду. И еще она говорит о Жан-Пьере.

— Он постоянно в делах, работа требует его присутствия в разных местах. Это же помощь людям… Они так много делают для других! Ведь это так важно — помогать нуждающимся! Вот он недавно мне позвонил, — рассказывает Вероника про Жан-Пьера, пытаясь из последних сил оправдать его постоянные отлучки. Фразы выходят кондовыми, бюрократическими, как в плохих заказных статьях, и немного Луизиными… Потом она вспоминает о последнем разговоре.

— Он говорил, что занят, что работает, а вокруг, знаешь, такой звук, как в пустыне или в горах, гулкое эхо и связь плохая… Такая, знаешь, как будто между нами тянутся километры то ли гор, то ли пустынь… На заднем фоне люди разговаривали, но я не поняла даже, на каком языке…

Маржори не перебивает. Николя вдруг поворачивается к ним и очень внимательно смотрит на Веронику. Его глаза отражают свет фонарей, блестят, как гладкие крупные виноградины.

— Так он даже не сказал, где он? Не сказал, когда приедет? Ой, извини! Извините! Наверное, я влез, как медведь, — сам себя одергивает и отворачивается. — Не буду вам мешать, девчонки. Пойду покурю…

— Брат мой, конечно, медведь, exact, это точно. Но я хотела задать тебе тот же вопрос! Как ты сама смотришь на эту семейку? Ситуацию? Зачем тебя приглашать, предлагать выходить замуж, если вы почти не проводите вместе время? И если ты к тому же поначалу прекрасная и умная, а потом, оказывается, нецивилизованная и вообще… Но это же неправда! Не смей им верить! А на самом деле тут столько вопросов, что сразу не разберешься. Ты ведь им доверяла, да и сейчас еще тоже надеешься построить с ними жизнь… Ты извини, если я тоже, как Николя, как l’ours, медведь… Но русским же медведи близки! Ты ведь не обижаешься? Я, видишь, должна была напиться, чтобы все-таки с тобой поговорить, — Маржори смеется, но получается немного наигранно. Она не хочет, чтобы Вероника закрылась, как раньше, за столом, ощетинилась ежовыми колючками. А главное — постараться все-таки не ранить подругу, чтобы ей не стало еще больнее, больше, чем, Марж уверена, есть на самом деле.

Вероника молчит. Она столько раз за последнее время задавала себе те же самые вопросы! А ведь поначалу гнала любые сомнения, а свои обиды считала неправильными. «Снобизм», — Луиза сказала как-то. И Вероника с ней согласилась, подрезая свои чувства, как шипы у розы.

Потом разных странностей в темной квартире становилось все больше. И они наслаивались друг на друга, как пирожное Mille-feuilles, «Наполеон» по-русски. Но это пирожное было не с вкусным кремом внутри, а с недоваренными оговорками, комочками секретов, закрытыми дверями, брошюрами в коробках, задвинутых под диван, белой нездешней вязью на коврике в кабинете Жан-Пьера, ведомостями с колонками мелькающих цифр…

Оставаться патологически слепой, сердечно-стерильной, видимо, стало уже невозможно. И вот тогда как раз заявилась мать со своей резкой, как всегда, жестокой, но холодно отрезвляющей откровенностью. После того сна Вероника разрешила себе обо всем этом подумать уже наяву. И испугалась.

Теперь вот она сидит, теряя послевкусие замечательного вечера, и пытается собрать все странности воедино в ответ на откровенность Маржори, человека неожиданно близкого и заинтересованного.

— Ну и семейка… Там, небось, полно скелетов в шкафу. Но зачем ты, именно ты им нужна? Я не хочу сказать, что ты не подходишь или ты плохая… Но сама подумай: неужели Луиза так тобой восхитилась при встрече в Москве, что сразу все решила за всех, за сына тоже?

Вероника слышит в словах подруги голос матери. Она вздрагивает и на мгновение выпадает из машины в космическую ночь, где ощущает на себе страшный в своем равнодушии взгляд ницшевской бездны. А ведь она уже нарисовала себе будущее! Так нельзя, нельзя остаться без надежды, с пустыми руками после всего…

— Ты говорила, что Луиза ноль в компьютере, так?

Слова Марж возвращают Веронику, полную нахлынувшего ужаса, в реальность, на мягкое сиденье автомобиля. Она подставляет лицо осеннему воздуху из полуоткрытого окна.

— Что? Да, точно, полный ноль. Я же ей во всем помогаю, она даже не знает, как прикрепить фото к мейлу, — Вероника не понимает, к чему этот вопрос.

— А ты попробуй поискать какие-нибудь документы. Ну мало ли… Дневники, может, ее или Жан-Пьера… Или какие-то записи, может, письма от родных. Я уверена, что она разные важные и даже неважные бумаги хранит дома.

— Как это поискать? Где поискать? — Веронике становится не по себе. — Рыться в ее вещах, что ли? И что именно я должна искать, даже если и найду какие-то бумаги? Этого добра у нее море, это да… Все держит дома, на столе, в папках на полках… Но там счета, разные материалы ее фонда, финансовая отчетность, наверное… Вообще-то она ничего не выбрасывает, даже чеки с бензозаправок хранит…

Вероника не может сосредоточиться. Опускает стекло еще ниже. Влажный свежий воздух остужает лоб. Чужие люди, чужой город… Неужели у Маржори действительно есть какие-то подозрения? Да, тогда стоит порыться… Страшно. Она даже в материны ящики с бумагами и фотографиями никогда не заглядывала без спроса… А какой у Маржори интерес?

«Так, спокойно, — Вероника говорит самой себе. — Долой паранойю. Марж лишь хочет мне помочь разобраться. Вот возьмем, к примеру, Луизу… Встреча с ней на самом деле была случайной! Ирина позвонила, предложила… Да и кому я могу быть нужна? Что можно от меня поиметь? Я и во Франции-то на птичьих правах…»

Она примерно, в двух словах, пытается объяснить это Маржори, умолчав, конечно, о маленьком перышке подозрения, которое коснулось ее своей неприятной щекотливой ворсинкой. Вероника ведь тут же сдула его со своей души и вздохнула с облегчением. Все-таки Марж очень, до комка в горле, напоминает Веру, которая бросалась помогать безоглядно, будто ныряла с утеса в незнакомое море.

— Certainement, конечно, я понимаю твои сомнения, но ведь ты сама задаешь себе вопросы, на которые у нас нет ответов, — сказала почти протрезвевшая Маржори. — Хорошо, что хоть начала их задавать. Пусть ты ничего не найдешь, кроме счетов за газ! Тогда мы будем точно знать, что вот так оно случилось — стечение обстоятельств. И да, наверное, ты действительно ей понравилась, да так, что захотела тебя привезти сюда, женить на тебе сына… Ведь ты же… Извини, я снова скажу не самое приятное, но ты ведь его не любишь… Ты даже уже не ждешь его из вечных отлучек, как раньше. Я же помню!