Французское счастье Вероники - Марина Хольмер

Их жаль, но и я себя не на помойке нашла! Да merde! Черт вас всех возьми! Метнула в них всех поднос, который несла с разными закусками, и ушла. Пусть он сам с ними возится, если не может порядок навести ни с собственными детьми, ни в своей личной жизни! Пока они оливки из ушей вытаскивали и чипсы с головы стряхивали, я уже дверью хлопнула.

Вернулась на следующий день, когда никого не было дома, побросала какие-то вещи в сумку и уехала к Нико. Сейчас начинаю развод. И жить буду так, как сама считаю нужным. Но для того, чтобы женщина на такое решилась, у нее должна быть финансовая независимость. Многие еще не то терпят! А все потому что уйти некуда и жить не на что. Вот у тебя, например, нет даже права на работу во Франции. Получается, что ты во всем от них зависишь. А они тянут… Какая свадьба через год? И главное — зачем? Как ты будешь жить этот год без документов, даже без медицинской страховки? Почему сейчас нельзя оформить брак, а праздник в замке, который непонятно кому нужен, устроить летом? Ты даже меня не позовешь, потому что Луиза ревностно следит за твоими делами и знакомствами. Да я без обид, все понимаю, ты не думай…

Вероника молчит. Хочет сказать, что вроде бы Луиза больше не говорит о замке и разных приготовлениях, что Жан-Пьер — на ее стороне и тоже за то, чтобы побыстрее и без помпы… Но ничего не произносит, потому что чувствует, что запуталась. Она думала, что так положено — ждать свадьбы целый год. Получается, что нет, совершенно необязательно. Появляются новые части уравнения, которые еще предстоит записать. И потом самое главное — найти решение. Тоска затягивает ее, несет куда-то, перемешивая воспоминания о матери и Вере с жизнью в чужом доме… Она не говорит Маржори о том, что Луиза хотела ей помочь получить документы по каким-то своим каналам. Ей кажется, что об этом вслух нельзя даже подруге, слишком скользко, опасно…

Теперь и злая обида поднимает голову. Нет, не на Луизу или отдаляющегося Жан-Пьера, теряющего даже те расплывчатые контуры, которые раньше просматривались. Веронику захватывает обида на мир, который ее подвел, разочаровал, и теперь она вынуждена слушать Маржори с ее чертовой правдой. И что самое печальное, почти до слез, — то, что она, барахтаясь в осколках лионского солнца, крошках утренних круассанов и трещинах Луизиных улыбок, начнет размышлять и искать ответы ценой полного разрушения. Не оставит даже от монументального дома в пол-улицы камня на буржуазном камне! Такая уж она, Вероника-Ника.

Вероника смотрит в окно, на парочки, которые идут, взявшись за руки, на проезжающие автомобили, на улицу в свете фар и фонарей. Все обстоит именно так, как нарисовала Маржори. «Я должна все спокойно обдумать», — отвечает она и с грустью прощается с устричными снами.

глава 33.

Отец

«Если я и хотел тебе давно все рассказать, моя дорогая, то каждый раз меня останавливало одно: я делюсь не только своей историей. Открывая перед близкими страницы прошлого, мы взваливаем им на плечи груз боли и страданий. Ведь сегодня нельзя ничего изменить — можно только забыть. Я-то никогда ничего не забывал и не забуду до конца моих дней. А их у меня осталось немного. Есть ли смысл тогда передавать, как тяжелую ношу, эту словесную исповедь тому, кого любишь?

Наверное, к старости возникает желание подсобрать, почистить свою память или, вернее, очистить ее от всего того, что после твоего ухода случайно или нарочно вернется в этот мир черной птицей прошлого. Ты удивишься. «Отец, — скажешь ты, — что ты такое говоришь? О чем таком ты хочешь рассказать? Я все знаю. Мы не раз вспоминали, как ты помогал движению Сопротивления, как тебя арестовали, как ты прошел ад нацистских лагерей… Мы вместе ходили Восьмого Мая с цветами к памятнику твоих павших товарищей. Что еще ты скрывал в своих потайных карманах, с чем никак не мог расстаться? Что ты не мог вытащить столько лет и показать даже мне»?

Все так, моя дорогая и единственная дочь, все так. И помогал, и был арестован, и отправлен в вагонах для скота на север. Только одного я никому никогда не говорил: меня обещали отпустить…»

Эти неотправленные письма отца Луиза берегла, прятала в дальний угол ящичка старого секретера и доставала очень редко — скорее, чтобы удостовериться в том, что они все еще существуют, что ее жизнь не потеряла смысла. Она читала их медленно, по очереди и без, возвращалась к началу и листала в конец. Потом убирала все обратно в давно истрепавшийся конверт с наклонной крупной надписью: «Моей любимой дочери Луизе. Открыть после моей смерти».

Ей стало многое понятно. Яснее, отчетливее, как на негативе черно-белой фотографии, проступали значение и причины его поступков. Каждый раз невыносимая грусть затопляла ее сердце от осознания того бездонного одиночества, в котором старик проживал свои последние годы. Она поняла скрытые мотивы его замкнутости, его нелюбовь к официальным празднованиям и нежелание делиться тем, что все кругом называли подвигом. «Какой скромный человек ваш отец!» — слышала Луиза с детства. А мать, обнимая его сзади, сидящего с бокалом вина и пускающего вверх сигаретный дым, спрашивала: «Жан, может, мы пригласим на обед твоих старых товарищей»?

«Конечно, пригласим, — отвечал он неизмененно, поворачивая голову и нежно прижимаясь щекой к ее теплой руке, — мы обязательно их пригласим!» И насколько память позволяла вернуться вспять, этих обедов так никогда и не случилось.

Она прятала тетради в ящик стола, запирала на ключ. Ключ держала в шкатулке с драгоценностями, сбоку, там, где были сложены самые простые украшения. Вернее, свалены горкой: подростковые колечки в виде змеек с глазом-камешком, бретонские, точнее кельтские, символы на кожаном браслете, цепочки с кулончиками из разноцветых стеклышек, имитирующих рубины и сапфиры. Ключику там было уютно, а ей спокойно.

Она помнила тот день, когда, разбирая недра старого стола и выбрасывая ненужные квитанции и счета, набрела на пакет в коричневой бумаге с ее именем на нем вместо адреса. Удивилась. Достала тетради на свет, старые листы и поновее, — отцовская жизнь, распавшаяся в одночасье на линованные куски.

Луиза помнила, как впервые открыла записи. Ушат холодной, нет, ледяной воды обрушился на ее душу, привыкшую к совершенно иной, героической реальности. И Луиза по мере проявления негативов другой истории своего отца хотела не раз бросить читать, спрятать листы, которые в одночасье стали ядовитыми. А то еще лучше — уничтожить. Самым правильным было бы