Французское счастье Вероники - Марина Хольмер

спрятаться от запаха то ли плохо постиранной одежды, то ли сэкономленной этим вечером воды, то ли просто того, что стало чужим… Однажды ей приснилось, что она нежно обнимает за шею Николя, а он смотрит на нее сверху вниз своими темными глубокими глазами. А потом… На «потом» она проснулась в таком изумлении, с так сильно бьющимся сердцем, что испугалась. Рядом лежал, накрывшись одеялом с головой, Жан-Пьер.

Она выскользнула из кровати. Раннее утро на нее дохнуло печалью и потерявшейся где-то там, между двух рек, радостью. Здесь же росло так много недосказанного, что было проще поддерживать взятую когда-то вежливую тональность и ничего не обсуждать. А ему было, похоже, и так хорошо — лишь бы женщины его зря и по мелочам не трогали.

С Вероникой он был мягок, немного нежен, чуть отстранен. Когда он только приехал, она бросилась его тормошить, но почувствовала в своих движениях фальшь. Ей стало неуютно, но она постаралась не обращать на это внимания. «Просто отвыкла, отвыкла», — говорила себе и еще больше старалась показать свою радость. От громких призывов пойти погулять или выйти в ресторанный свет ее жених морщился, но ничего не отвечал. Его нос отворачивался от Вероники раньше, чем позволял себе весь Жан-Пьер, соблюдая принятые нормы. Она искала уже не в женихе тепло и остатки недавней страсти, а в себе. И не хотела видеть перемены. «Он такой же, как раньше, просто устал, просто… Это я, наверное, не очень умею, не могу, как надо», — думала Вероника, прижимаясь к нему ночью. Что она не умеет и как надо, она до конца не договаривала, потому что не знала. И вспоминала мать.

Луиза иногда говорила: «Дорогие мои, что ж вы все время сидите дома? Еще насидитесь! Молодость проходит быстро»! Жан-Пьер тогда скидывал с себя озабоченность, которая последнее время окружала его прозрачным скафандром, брал Веронику за руку. Они спускались на улицу, вдыхали лионский воздух, наполненный осенью и ожиданием, бродили по набережным. Как-то перешли Рону, не задержавшись на том месте, где Веронике хотелось снова услышать его признания и обещания. Она предложила зайти к Маржори, в ее последние дни в баре. Разговор не клеился. Идти к Маржори Жан-Пьер отказался.

— Слушай, — он сказал чужим, каким-то металлическим голосом, — не понимаю, почему ты все время болтаешься не пойми где? И эти твои новые знакомства… Мама говорила, что ты увлеклась всякими этими, устрицами и…

Он подбирал слово. Вероника уже знала точно, что он скажет.

— Буржуазными излишествами? — игриво спросила она, не дав ему закончить. Жан-Пьер поморщился.

— Да, именно так. А что тут смешного? Все переводишь в шутку. Я как раз давно хотел серьезно поговорить с тобой. Если тебе нравится такое, такие люди, такие бары, то я просто начинаю сомневаться в твоем хорошем вкусе. Ты ведь должна понимать, что жизнь — это не ресторан у Бокюза, не норковое манто, не мерседесы. Жизнь — это тяжелая работа и борьба, да и не только за вкусную еду. Здесь много женщин из стран бывшего Советского Союза, и в их мечтах все французы богатые. Я был уверен, что ты не такая. Ты ведь отдаешь себе отчет в том, что я не могу тебе все такое обеспечить? Мы работаем, как обычные люди…

Веронику окатило холодным душем, потом ее накрыл жар.

— Нет, что ты, — она не управляла ни своим языком, ни своим телом, которое леденело и горело одновременно. Она ощутила себя воровкой, обманщицей, мошенницей. Больше всего она боялась, что еще немного — и расплачется, как глупая маленькая девочка. Но ведь это неправда! — Что ты, я нет… Нет, мне не нужны разные эти, мерседесы, я не поэтому, я просто… Так получилось, что Луиза, что ты, что вы, что ваша семья… Я же только и жду, чтобы тоже начать работать! Я тоже хочу вносить деньги в ваш, наш бюджет… Мне совершенно не нужны разные… манто… Я ведь люблю тебя!

Жан-Пьер внимательно смотрел на нее, слушал ее лепет, от которого Веронике самой становилось стыдно. «Я люблю» получилось выдавить с трудом, но она была рада, что получилось. Это было важно произнести, как подсказывало ей ее женское чутье. А все остальное… Она чувствовала свою униженность и бесконечное отчаяние.

Решив, что порции воспитания на сегодня достаточно, Жан-Пьер по-отечески обнял ее, нежно приподнял ее полное раскаяния лицо и поцеловал.

— Ты такая хорошая, — прошептал он ей на ухо, как будто кто-то мог их подслушать. — Но так много еще предстоит сделать, чтобы ты по-настоящему поняла и меня, и нашу жизнь… Но ничего! Скоро, скоро все изменится. Верь мне!

Они шли домой, прижавшись друг к другу. Вероника была раздавлена, и никакие приятные обещания и нашептывания Жан-Пьера не могли унять ее дрожь.

— Ты замерзла, да? — он спрашивал снова и снова, а потом еще крепче прижимал ее к себе. Она же ощущала себя карманом старой куртки, куда периодически заваливается мелочь. Туда снова и снова падало ее сердце.

Через пару дней Вероника набралась смелости и заикнулась о регистрации брака побыстрее, сейчас, а не летом, в комплекте к замку, празднеству и гостям. Луиза в ответ только удивленно вскинула брови. Потом она долго тихо о чем-то говорила с сыном, а Вероника иногда подходила к закрытой двери и прислушивалась. Слов она различила не много, но из музыкального дуэта голосов сделала вывод: Луиза раздосадована на Жан-Пьера. Она его к чему-то настойчиво призывала, в чем-то упрекала, в то время как сын, если коротко по-русски это определить, посылал мать подальше, чем ее будуар.

* * *

Зачем она им нужна? Вопрос стучался все настойчивее, уже даже топал по коридорам буржуазного жилья в шестом округе Лиона. Хмурое лицо Жан-Пьера, когда он вечерами заглядывал в спальню, говорило об отсутствии какого бы то ни было желания оставаться с Вероникой наедине.

— Ты устал? — она заботливо спрашивала поначалу, терлась о его заросшую темно-русой щетиной щеку, старалась не замечать подозрительно двигающийся нос.

Потом, после той вечерней прогулки и отповеди, она поняла, что жених делает над собой усилие в общении с ней. Вероника спросила его, подловив момент:

— Что-то не так? Ты последнее время замкнут, почти не разговариваешь… У тебя какие-то проблемы? Расскажи мне, может, я смогу помочь…

Он помотал головой, но после этого старался быть с ней в течение недели внимательным, почти таким, как прежде. Они сходили в ресторан на углу, но радости ей это не доставило.

Жан-Пьер снова неодобрительно смотрел на заказанный ею бокал «Вьенье», как будто она выпила залпом бутылку водки.

— Когда мы поженимся, тебе придется немного изменить свои привычки, — тихо сказал он. —