Французское счастье Вероники - Марина Хольмер

— Спасибо тебе, дорогая, — ответила Луиза, убирая в сумку зонт. — Столько дел, прямо с ног сбиваемся. На следующей неделе попрошу тебя нам тоже помочь — ты уж освободи немного времени во вторник или среду! Буду часам к семи, может, чуть позже. Хлеб принесу, — и пошла к лифту, озабоченная, забывая о Веронике и теряя на ходу любезность.

И вот теперь Вероника стоит в прихожей, закрыв за мадам тяжелую дверь. У нее в распоряжении часа три. Еще вчера вечером она решила, что больше тянуть нельзя. С Маржори они с тех пор не обсуждали ни Луизу, ни Жан-Пьера, ни странные отношения в большой квартире, которая все теснее оплетала Веронику своими привычками и, она была уже в этом уверена, припрятанными тайнами.

Луиза уехала. Вероника прислушивается к спускающемуся лифту. Все стихает. Где-то внизу захлопывается входная дверь. Каменные ступени лестниц гулко откликаются эхом. Да, у нее есть в запасе несколько часов. Она проходит по длинному, ставшему вдруг еще длинней, коридору и заглядывает в Луизин будуар. Он, темный даже днем, враждебно глядит на нее матовыми стеклянными дверцами шкафа, угрожающе нависает каминной полкой над жерлом потухшего десятилетия назад очага.

Вероника идет на кухню и берет тряпку для пыли. Если что, скажет, что решила немного прибрать. Пыль в квартире была неистребима — хоть каждый день протирай. Правда, Луиза просила ее не утруждаться и ничего не трогать в ее святая святых… Ну да ладно — она ведь могла и позабыть! У Вероники стучит сердце, и она боится, что под его громкие удары не услышит, как кто-нибудь войдет. Но входить вроде некому. Она возвращается в прихожую, на всякий случай проверяет входную дверь, запирая ее на дополнительный оборот.

Стараясь не глядеть в сторону Луизиной комнаты, а от этого то и дело бросая косой взгляд в ее приоткрытое пещерное нутро, Вероника с тряпкой в руке отправляется на кухню. Она заваривает свой крепкий кофе. Садится за стол и пытается успокоиться. «Я ничего такого страшного не делаю, — уговаривает она себя. — Я просто хочу понять… Мне же здесь жить…»

Вероника вдруг вспоминает, как мать пробиралась в ее отсутствие к буфету, чтобы достать что-нибудь вкусненькое. Ей становится стыдно, неприятно. Больше года она гнала воспоминания о капризах, о требованиях закрыть окна в несуществующую грозу, о притворстве — словом, все то, что было матерью в ее последние годы, все то, что в результате свелось к одному короткому и конечному слово «смерть». За этим словом, как тупик, больше ничего не было. Пустырь. Овраг. Заросшие останки рельсов, по которым давно не ходят поезда.

Она, как мать когда-то, теперь сама сидит в чужой квартире, ждет чуда. Может, все это выдумки, мокрые и холодные, как дождь за окном? Может, это тоска и разочарование играют с ней в прятки, а все то, что она себе нарисовала, — просто мираж? Для того чтобы прорвать затянувшую ее рутину лионских осенних будней и обманных искушений, Вероника набирается храбрости и снова, уже со спасительной тряпкой в руке, открывает дверь в Луизину комнату.

Будуар, сонный и ленивый, просыпается от ее осторожного прихода. Луизины вещи занимают враждебную оборону. Они даже начинают переговариваться между собой: кто это тут? Зачем? Что нужно? Вероника совершенно забыла последнее время о том, что мать называла ее неумехой, о том, что чашки выскальзывали из рук, будто смеясь над ее задумчивостью. Они напоминали о себе запоздало, разбиваясь звонко и обидно. Теперь она продвигается по святая святых Луизы с волнением и опаской. Не дай бог сдвинуть с насиженного места какую-нибудь статуэтку, что станет заметно хозяйке, уронить стеклянную рамочку со старой фотографией или — еще хуже — навсегда сломать хрупкий африканский сувенир!

Вероника оглядывает спальню при мягком свете. Довольно большая, обклеенная, что непривычно для современного французского жилья, темно-бордовыми обоями с золотым витым орнаментом. За широкой кроватью — камин с кирпичной, в неотмываемой золе, кладкой. Полка над ним, полная книг, и акварель с видом Старого города, какие продают на букинистических развалах.

Комната напоминает уходящий в прошлое поезд — купе первого класса какого-нибудь Восточного экспресса начала прошлого века… Видно, как Луизу непреодолимо влечет назад, туда, где не таращатся экранами непонятные компьютеры, где написанный знак на бумаге значит то, что значит, где счет после оплаты пополняет толстую папку рядом с его собратьями прошлых лет, где на юбилеи дарят тяжелые настольные письменные приборы.

Вероника никогда не заходила в будуар, если Луизы не было дома. «В конце концов, — шепчет она, обращаясь к шкафу и полкам, — я просто немного побуду тут, вы не подумайте, ничего такого… Я же не воровать сюда пришла!»

Она осматривается и дотрагивается до узкого шкафа темного дерева с дверцами, мерцающими гранями тяжелого стекла. Там стоят классеры с наклейками разных лет: 2000, 2001, 2002… Понятно — счета и документы. Аккуратно вытаскивает одну папку. Да, они: электричество, газ, телефон с отмеченным красным разными номерами… Интересно, что это за номера? Она к ним потом еще вернется. Вероника ставит классер ровно на то место, откуда взяла. Выдыхает. Дыхание становится ровнее. Ничего, ничего, она только посмотрит. Пролистывает пару других папок. Все то же самое: электричество, газ, телефон, страховки…

Вероника подходит к письменному столу. Луиза часто сидит вечерами именно за ним, даже при выключенном компьютере. Собственно, зная ее нелюбовь к новомодному прогрессу, это вполне логично. Книги, шелест страниц, письма от руки… Луиза много раз говорила, что по-прежнему верна старому эпистолярному жанру с душевными, возможными только на бумаге, завитками «люблю» в конце…

Вероника, стараясь не шуметь, дергает ящики. Один открывается и неохотно выставляет ей свое нутро. Снова бумаги, конверты со скрепками, визитками людей и ресторанов. Нижний ящик не поддается. Скорее всего, он застрял где-то в пазах своими деревянными боками. Рассохся, видать, от старости. По-прежнему ничего. Вот и славно. Вероника чувствует облегчение. Ей очень хочется побыстрее уйти и забыть о своих подозрениях.

Она снова оглядывает комнату. Вот еще посмотрит, что там интересного на трюмо, старомодно распахнувшем свои зеркальные углы, и пойдет готовить ужин. Вероника видит знакомую ей фотографию молодой Луизы с малышом на руках. Удачная фотография! Рядом лежит серебряная пудреница с массивной крышкой в инкрустации тонких почерневших переплетений, похожих на вензель. Тяжелый подсвечник удерживает на перламутровом постаменте тянущееся ввысь трио восковых сталагмитов, немного оплывших и застывших с каплями налету. Вот он, момент, секунда, которые удается схватить!

Справа опирается твердыми лапами