Французское счастье Вероники - Марина Хольмер

Вероника понимает, что нехорошо обсуждать с Луизой дела Марж, но разговоров про развод и проблемы, с ним связанные, хватает на целый вечер. И она рада, что нашла такую тему. Они с Луизой потом даже открывают бутылку любимого Côtes du Rhône, и мадам, отпуская восвояси дневные заботы, снова пускается в воспоминания о своей юности и обманах.

* * *

Несколько дней Вероника не решается войти в Луизину спальню в ее отсутствие. Читать тетради надо только там, не вынося из комнаты. Она понимает, что нащупала то самое, потайное, скрытое ото всех. И вытащенное на свет из старого скрипучего ящика стола, оно если и не даст ей карт в руки, то в любом случае приоткроет завесу над семейной историей. То, что отец оказался предателем, она поняла с первых страниц. Да-да, он был не героем Сопротивления, как любила рассказывать Луиза, а тем, кто выдал товарищей. Именно это предательство, видимо, тяготило его всю жизнь, мучало ночными кошмарами и дневным ожиданием возмездия. Оно оказалось настолько тяжелым испытанием всей его жизни, что заставило открыться дочери перед смертью. И самое главное — никто, кроме Луизы, похоже, об этом не знает.

Веронике не терпится читать тетради дальше, но надо немного выждать. Терпение, терпение, говорит она самой себе, не позволяя подходить к двери будуара.

глава 39.

Монлюк

«Я тоже, наверное, мог бы писать, сочинять. Когда-то я рассказывал соседским малышам сказки. Сам их придумывал. Пишу тебе сейчас и думаю, что вполне получилось бы набросать даже роман… Ну да, может, не роман, но рассказ бы точно вышел. Или этакие воспоминания, мемуары. Многие хотят оставить после себя кусок того времени, которое давно улетело куда-то в иные миры, в другую галактику, как свет потухшей звезды. Они думают, что — оставим в стороне самовыражение и желание обессмертить свое ничтожное имя — своими нравоучениями откроют кому-то истину? Предотвратят новые войны и предательство? Вон сколько документов и музеев! А ведь большинство по-прежнему верит только в то, с чем им комфортно жить. Я бы наверняка не стал лгать и угождать представлениям моих соотечественников о самих себе. Кто захочет тогда читать то, что уже через пару лет после войны Европа всеми силами пыталась забыть и вычеркнуть из памяти? Люди не хотят помнить то, что нельзя повесить в рамочке на стену, о чем вряд ли когда-либо с гордостью поведаешь внукам.

Кому приятно думать о том, как выживал, расталкивая и уталкивая ногами в топку тех, кто стоял на пути? Такое разве ж назовут литературой? Ладно, представим, что я бы даже переступил через свои скелеты в шкафу, вернее, сделал бы вид, что их нет, и написал все-таки свою повесть, правдивую и жестокую. И возникает тот же вопрос: кто стал бы ее читать? А публиковать? Мало кто. Там не будет героизма, там будет грязь человеческая. И вряд ли это будет хорошо продаваться.

Но это если кто-то хотя бы заглянет под корешок. Будем реалистами: какой мазохист отложит сегодня красивый любовный роман со счастливым концом или эту модную сейчас фантастику ради брюзжания старика? А он пришел не сказки рассказывать! Он намерен показать их родных в таком свете, что популярные нынче вампиры на их фоне сразу заделаются лауреатами Нобелевской премии мира!

А книжки-то я все равно читал. Ненавидел и читал. И плакал по ночам, когда вдруг оттуда, из этих романов, выходили ко мне герои с чертами моих друзей, оставшихся там, в Монлюке. Расстреляли их всех в пригороде через неделю, в сорок четвертом. Зная уже о высадке американцев с анличанами в Нормандии, видя приближение союзников к Парижу, туда, в Сен-Жени-Лаваль, немцы с полицейскими и свозили заключенных. Это я позже узнал. Меня же бросали из камеры в камеру, а потом отправили куда-то на север в скотском вагоне. Потом в Германию. Обещали отпустить, но то ли забыли, то ли тот офицер, что меня допрашивал, не отметил, где надо, а потом сменился… Или наши, ну, из Сопротивления, убили его из-за угла… Кто знает? И никогда не узнать. Я ждал каждую ночь, особенно под утро. Никто не приходил.

А еще я слышал детский плач. Как дети могли оказаться в гестаповской тюрьме? Через какое-то время плач прекратился — и не стало ничего: ни детей, ни криков, ни стонов, ни далеких перестуков в стены камеры. Тишина. Она казалась зловещей, наполненной тенями замученных, кровью, которой пропитались камни. Такой и оставалась там эта тишина, наверное, затвердевшей и черной, пока тюрьму не освободили. Я там был потом, когда делали из нее музей, мемориал, как говорят теперь. Позвали, чтобы задокументировать мои воспоминания. Не буду тебе писать, что был болен после этого несколько дней. Может, ты и помнишь. Про тех детей узнал. Сегодня все в курсе, как прятали еврейских детей в деревне в горах, в Изере. А потом их кто-то выдал, из своих, местных… Сволочь такая. Детей сначала в Лион доставили, а потом отправили в концлагерь, в Освенцим, по-моему».

* * *

Вероника читает. Она кажется самой себе призраком, который бродит между потоками времени, как по кругам ада. Письма, оставленные Луизе отцом, собранные в тетради и выскальзывающие из них кусками боли, бьются под руками сердечной аритмией. Вероника знает, что она здесь чужая и что она не имеет права. Она — воровка запретного. Ни Луиза, ни автор исповеди никогда бы не открыл посторонним этих изъеденных страданием признаний, зачем-то оставленных в живых и не уничтоженных страниц прошлого. У нее захватывает дух.

Утром, когда большая буржуазная квартира просыпается, они дружно завтракают. Днем каждый занимается своими делами. Луиза иногда поглядывает на Веронику подозрительно, когда та, погруженная в свои мысли, витает где-то за балконной решеткой над шумной улицей. «Да, плохо спала, много дел, полно незаконченных переводов, вот и вчера вбивала до полуночи твои цифры-таблицы в Excel… Да не за что, всегда рада помочь…»

Объяснения принимаются с пониманием и обещанием сюрприза: «Нас пригласили с тобой на открытие новой арт-галереи в шестом округе! Надо будет обязательно выкроить время, чтобы заглянуть! Там будут и мсье Кристоф с женой! Помнишь их? Да-да, они очень приятные люди… Помогают молодым художникам из Африки… Эти двое, которые выставляют как раз свои работы, только недавно прибыли — бежали от судебной несправедливости… Обвинили в убийстве… Они говорят, что неправда. У них и документов-то не было… Да, Франция, слава богу, дает в таких случаях статус политического беженца. Знаешь, очень многие мужчины бегут поэтому