Французское счастье Вероники - Марина Хольмер

class="p1">«…А меня носило по лагерям. Это были трудовые лагеря, о существовании концентрационных мы в то время и не знали. Заключенные, отправленные на север Франции, а потом в Германию, строили бараки, клали рельсы, валили деревья. В общем, дорогая моя дочь, что прикажут, то и делали. Шли километры колоннами. Моя рука к тому времени зажила, пальцы вроде срослись — не срослись, но уже не так сильно болели, и я даже мог ими зацепить что-то не тяжелое. Я скрывал боль, взваливал, как ты часто видела и потом, груз на локоть, перехватывал здоровой рукой, старался работать, как все, как все в тех лагерях, куда попадал. Больных убивали. Видимо, нерентабельно было немцам их оставлять. Запомнились только грязь, вонь, постоянный холод, голод…»

Вероника напрягается. Она, видимо, что-то пропустила, перескочила во времени. Ничего, думает она, пролистывая прошлую тетрадь. Нет, отец Луизы просто так пишет. Писал… Нынешняя тетрадь снова следует за его памятью, возвращает его в военные дни, месяцы, а вместе с ним возвращает туда и Веронику.

«Так в одном лагере, втором по счету, что ли, я познакомился с Василием. Вернее, на подходе к месту лагеря. Это был Альзас. Мы слышали немецкую речь на полустанках, когда нас везли в вагонах. Местные жители проходили мимо, не обращая на нас внимания. Это сейчас там мало кто любит немцев — народ сменился, все французское в чести, в своей-то стране. А тогда немецкое население воспряло историческим духом, мстило, служило. Нас никто не замечал. Взгляд бросят — и дальше идут. Как будто мы не больше, чем пожухлые листья, которые несет ветер. Мы не надеялись ни на что — давно перестали сами себя считать людьми.

Знаешь, что тогда было самым страшным? Помимо голода, холода и тяжелого труда, от которого просто падаешь и не знаешь, проснешься ли завтра утром с ударом в дверь или сиреной? Зависимость от чужой воли. И ты в себе убиваешь все, что когда-то заставляло вскидываться на обидное слово, на пощечину, заступиться за девушку… Мне кажется, что у меня даже цвет глаз изменился в то время. Их необходимо было сделать бесцветными. Яркость и дерзость получили смертный приговор. Посмотришь не так — прикладом, протянешь руку в сторону, картофелину на поле подобрать, — прикладом, голову поднимешь или оступишься в колонне — прикладом…

Вот тогда я получил в очередной раз по голове особенно сильно, и все потемнело у меня в глазах. Я очнулся, сквозь полутьму в мозгу понимая, что конец, не удержался, падаю. А это смерть. Но нет, вроде жив. И не валяюсь я где-то, а как будто кто-то меня несет, поддерживая, подставив плечо. Я непослушными ногами перебираю, а сам пытаюсь голову повернуть, посмотреть, кто меня спас. Слышу только что-то на незнакомом языке, не понимаю ничего, да и не силился тогда ничего разобрать. А слова такие теплые, шуршащие дождем, успокаивающие. Они повторялись, снова и снова повторялись. Я откуда-то знал, о чем мне тихо говорят: что мне надо постараться не упасть, что скоро будет лагерь, что мы дойдем, что он, тот, который говорит, меня держит и не даст упасть. Так я и погрузился в полузабытье.

Василий дотащил меня на себе до лагеря. Подружились. Сначала каждый на своем языке говорил. Что рассказывал, непонятно, но другой слушал. Человеческая речь, знаешь, когда от сердца идет, — спасение, хоть и слова незнакомые. Она согревает, дает надежду, а когда еще дотрагиваются до твоей руки, знаками показывают, что вот, дескать, это он тебе о жене рассказывает, а тут — о ребенке. И так становится тепло — жизнь вспоминается, другая, не скотская нынешняя, а человеческая, с домом и семьей.

Потом стали друг друга понемногу понимать. И вокруг тоже были французы, испуганные, раздавленные, но выживать-то нужно. Василий стал своим. Сильный, сильнее нас, он как-то объединил всех, сдружил, что ли. О самом себе говорил немного, да я и не все понимал, конечно. Думаю сегодня, что он был из крестьян, толковый, умелый, различающий разные травы и корешки — это нас часто спасало. Понял еще, что он ненавидел Сталина, что-то там произошло с его семьей. Он весь дрожал, когда говорил об этом. Как война началась, он в плен попал. А может, и сам сдался. Потом он в какую-то армию вступил, которая с немцами вместе, но там не захотел убивать своих и бежал. Говорил, что если коммунистов — то да, они его должники, а вот деревни сжигать с простыми крестьянами он не подписывался. Это я тебе так, в общем пересказываю. Думаю, что многое я сам мог додумать, но скорее всего, так оно и было. Его, конечно, при побеге взяли. Почему не расстреляли, непонятно. Василий с тех пор по лагерям и мотался. Сильный, выносливый — какой нормальный бош от такого работника откажется?

Погиб он. Мы переходили через поле. На мине подорвался Василий. За неделю то того, как бросили нас на произвол судьбы. Не дожил совсем чуть-чуть… Гнали нас тогда куда-то, снова на запад, заставляли грузить что-то, таскать то ли химикаты, то ли оборудование, все тяжелое. Почти не кормили уже, мы все еле на ногах стоим, а нас прикладами в спину: «Работайте! А то аллес…»

Наш вагон стоял на путях. Мы внутри закрыты. И тишина. Потом кто-то из нас, полуживых уже, попробовал приоткрыть дверь. Никак. На запоре. Как скот. Так и стояли мы, наверное, день, второй. Я начал ковырять дерево в двери, но не было ни сил, ни надежды. Пока кто-то не начал стучать снаружи. Крестьяне местные. Они думали, бедолаги, что тут, в поезде у нас, что-то ценное, а еще лучше — съедобное, что немцы бросили, убегая. А нашли полумертвых заключенных. Спасибо им. В первую очередь воду нам принесли, не сбежали.

Так мы узнали, что все, ад закончился. Слышна далекая канонада, американцы вроде наступают. Или кто-то еще, неважно. И главное — мы никому больше не нужны. Многие уже и ходить не могли, вываливались из вагона, как мешок с отрубями. Двое скончались на следующий день. А я выжил. И каждый день думаю, что если б не Василий, не жить мне больше на этом свете. Потом поставил свечку за него. Научили, кто знал как. Церковь православную нашел. Он-то в отличие от меня был верующим…

С тех пор я стал узнавать о России, читать все, что мог тогда достать, а что Сталин, так не сильно мне мешало. СССР. Я знал и раньше про идеи коммунизма, мы все про это говорили еще до войны. Если бы ты знала, как