Французское счастье Вероники - Марина Хольмер

Тебе все же придется с этим разбираться. Я вижу, что ты не хочешь знать многого, прячешь голову в песок, как страус. Но имей в виду: чем больше прячешь, чем меньше готов называть вещи своими именами, пусть даже неприятными и жестокими, тем больше вероятность, что реальность даст этому страусу как следует по заднице. Так даст, что перья полетят!

Ждать, пока ты очнешься, поймешь, куда уходит твой сын и мой внук, я не намерен. А он может уйти туда, откуда не возвращаются. И тогда позор всегда будут связывать с нашей фамилией. Сочтешь это жестоким решением или самоуправством сумасшедшего старика — дело твое. Наша лионская квартира и вся остальная недвижимость перейдут к вам в полную собственность, ваше наследство, только если Жан-Пьер женится на хорошей девушке. Венчание в церкви. Это мое условие. Не пускай его будущее на самотек! Верни его.

А если он найдет русскую или любую другую славянку, то знай — ты сделаешь мне самый дорогой подарок, пусть и после моей смерти. Кстати, разобраться ей, новой во Франции, будет сложнее, чем местной девушке. И благодарности ты от нее больше получишь. Будет тебе как дочь. Они ведь там, в России или других частях бывшего СССР, не слишком избалованные, работящие, с уважением, не сильно эмансипированные, не такие, как у нас тут, с кольцом в носу и пупке. Они ведь там и Францию любят такой, какой уже ее и нет.

Если же он, отступник, и тут умудрится сделать по-своему, откажется от моей последней воли, если и правда поздно мы с тобой засуетились, то ничего ему не оставлю. Знаю, знаю, за что мне это все. И прекрасно знаю, почему я после войны ни разу не был на мессе, не говоря уже о разных исповедальнях. И носил эту тяжесть на сердце, не обсуждая ни с твоей матерью, ни с тобой. А с чужими-то и подавно… Грехи тянут к земле, уже и умереть бы давно надо было, но видишь, жив. Может, и дана мне такая долгая жизнь, чтобы я мучился. Или чтобы думал, наблюдал и пытался в своем последнем дыхании склеить те осколки, которые остались от нашей семьи? Кто знает…

Так вот, главное: нынче велики угрозы — и наши семейные средства не должны послужить против Франции, во зло. Я в долгу перед своей страной. Да и не только перед ней. А Жан-Пьер может с деньгами поступить не на благо Франции. У меня есть все основания так считать. В отличие от тебя, я глаз не закрываю, вижу все без шор и многое предвижу. Война с внешним врагом всегда проще, чем с тем, который внутри, которого сам вырастил.

В общем, короче, я снова хочу ударить по столу, как в молодости: решено! Вы будете жить в нашей квартире, будете, никто на улицу не выгонит. Тебе всего хватит до конца твоей жизни. Еще и твой фонд тебя прокормит, если глупостей по своему обыкновению не наделаешь. А ему, Жан-Пьеру, не хочу ничего оставлять, пока он не вернется в наш мир. Он и сам унаследует, если условия будут выполнены. Он ведь может и не знать всего, о чем я тебе пишу. Даже и не нужно, чтобы знал. Просто умоляю: постарайся его вернуть. А лучше всего, тебе проще, наверное, его вернуть с помощью хорошей женщины. Тобой-то он вертит, как хочет! Мой нотариус покажет тебе все бумаги. Оспаривать, клянусь, бессмысленно. Вон другие оставляют наследство даже приютам для животных. Я же хочу, чтобы наша семья не исчезла. Буду рад даже на том свете, когда увижу свадьбу Жан-Пьера с хорошей девушкой. И все, что добром или злом было мной нажито, станет вашим на века, для будущих поколений и для процветания милой Франции.

Твой любящий и страдающий отец. И не вспоминай меня плохим словом».

глава 44.

Бегство

— Madame! Excusez moi madame! Vous êtes madame Véronique?

Вероника вздрагивает. Она идет, погруженная в свои мысли, которые отгораживают ее от всего мира и вьются, как снежинки в стеклянном шаре. У нее в детстве была такая игрушка-сувенир, с елочкой и домиком. Стоило потрясти шар, как лежащий на игрушечной земле снег начинал кружиться, кружиться и постепенно оседал. Ника могла часами играть и смотреть, как невидимый ветер поднимает вьюгу по ее желанию. Вот и сейчас вьюга гудит в ее душе, не прекращаясь уже несколько дней.

Она дочитала тетради. Потом долго сидела, пока ее полностью не накрыла темнота ноябрьского вечера. Когда вдали дернулся тяжелый лифт, натужно потянув вверх кабину, Вероника вздрогнула, испугалась и вскочила. Почти наощупь она сложила тетради в ящик, закрыла его на ключ. Она столько раз проделывала весь этот церемониал, что свет ей давно уже не нужен. Все удалось ловко вернуть и поставить на место. Вероника, немного взлохмаченная, с громко стучащим сердцем, выскочила в коридор, когда у двери началась обычная Луизина возня с зонтом и сумками.

Ей стоило немалого труда сохранять приличествующее обычному вечеру выражение лица. Впрочем, она могла и не стараться. Луиза с первого момента выглядела расстроенной, совершенно не обращала на Веронику внимания. Рассеянно чмокнув будущую невестку в щеку и вручив ей пакет с покупками, она тут же направилась в свой будуар.

Чем дальше уходили в темноту вечера старые тетради, тем меньше Вероника верила в то, что прочитала. Это не могло быть правдой. Она вглядывалась в Луизины движения за ужином, полные автоматизма и лишенные интереса к окружающему миру. В памяти всплыли их знакомство и радость взаимности, откровенности и нежные слова, рассказ мадам об отце с нотой гордости, аккордом славы. Ложь, ложь кругом… Вечер тянулся на редкость молчаливый. Луиза, казалось, ничего не замечала вокруг себя. И Веронике это было на руку.

* * *

Она хотела перечитать последнее письмо еще раз. И боялась. Не отвечала на звонки. Ходила по улицам, подставив лицо мелкому противному дождику. Город стал чудовищно провинциальным, обшарпанным, закрытым на тысячи замков. Он отражался в лужах уходящими в глубину веков каменными стенами лабиринта. Подталкиваемая ветром и намокшим мусором, Вероника все время пыталась куда-то дойти, но оказывалось то ли идти некуда, то ли выход находился совершенно не там. Улицы ушедших людей. Вероника слышала их ядовитый шепот и убыстряла шаг.

Так она, изгнав себя из ставшей в одночасье враждебной квартиры в шестом округе, бродила между мостами, между реками, одна из которых женского, а другая почему-то мужского рода. Глядя на освещенную в вечерних разводах неба перспективу, ей казалось, что берег далеко