Французское счастье Вероники - Марина Хольмер

Муму испытывает явное и выпирающее углами неудобство. Он оглядывает арку, дергает молнию на куртке, не знает, куда девать руки. Наверное, уже и не рад тому, что пришел. Он становится похож на скомканный лист, вырванный из несвежего блокнота. Потом снова в упор глядит на Веронику своими мягкими темными глазами. И решительно, будто выбросив или убрав в карманы все ненужное, с силой произносит, боясь того, что или сам раздумает, или Вероника сбежит:

— Не надо вам за него выходить замуж. Я не могу вам все объяснить, но он… Он к вам относится не так, как надо. Вы хорошая, добрая, вы не заслужили… Я уезжаю. В Аргентину. Это страшные люди, я хотел уйти, просто тихо уйти, перестал ходить на их встречи, думал поступить учиться. Знаете, я в компьютерах хорошо разбираюсь, мог бы работать… Но они мне не дадут. Я понял это. Мать отправил в Алжир, там родные, а пенсия французская позволит ей жить безбедно. Надеюсь, что у нее все будет хорошо. Там и родственники еще остались. А я уезжаю… Бегу отсюда, в общем…

Веронике становится жарко. Она расстегивает куртку и приспускает шарф. Что он такое говорит? Кто эти страшные люди? Чего боится Муму? В голове все перепутывается: отрывки писем с откровениями отца, Луизин будуар с украшениями в шкатулке, выбранный замок для церемонии, злая сталь прищуренных глаз Жан-Пьера в его последний приезд, хищно двигающийся нос… Теперь вот и этот вежливый юноша, который от кого-то скрывается…

Она пытается успокоить Муму и дотрагивается до его рукава. Он отводит взгляд. Его смелость испаряется вместе с последними словами. Ей кажется, что он дрожит, что ему хочется спрятаться, войти в каменную кладку арки и исчезнуть. Она чувствует, как страх передается и ей — стадный первобытный ужас неизвестности, от которого слабеют ноги и теряется смысл.

Вероника отступает на полшага и спиной упирается в холодную стену. Дом, куда она с удовольствием столько раз открывала тяжелую дверь, обхватывает ее сверху, сбоку, даже снизу, оплетает подвалами и трубами. Как и Муму, Вероника чувствует себя в ловушке. Она хочет столько всего спросить, но молчит. Она боится открыть еще шире тот ящик Пандоры, куда вылетевшую правду обратно уже не запихнуть. А ведь она так долго не хотела ничего ни слышать, ни видеть… Как Луиза… Она сейчас понимает, что выглядела просто мебелью, тупым шкафом или бессмысленно дребезжащим буфетом со своей аперитивной суетой.

— Они участвуют… Они все в таком движении… Хотя, может быть, просто как протест, протест против несправедливости, ну как русская революция, наверное, — Муму бормочет почти бессвязно. Видя в глазах Вероники ужас, тут же старается придать своему голосу уверенность и немного спокойствия. — Нет, не подумайте, пока, наверное, все не так опасно… Просто звучит, как, как что-то такое, запретное… Но это были обсуждения, разные акции солидарности, сбор денег бедным, нашим братьям… Я бы и не сказал вам, если бы там происходило что-то страшное, — он снова понижает голос и оглядывается. — Но оттуда никого не выпускают. Поездки эти, вы знали? В тренировочные лагеря. Жан-Пьер сначала говорил, что это просто расширение кругозора, изучение арабского языка, погружение в историю ислама… Я тоже был с ними, слушал, верил. Это зажигало. Объединяло. Жизнь наша такая, что каждый, каждый, кто здесь вырос, что-то да может предъявить этой стране. Понимаете, можно легко сыграть на наших чувствах, на очевидном неравенстве, истории колониализма, на бедности в наших семьях… Мигрантских…

— Я тоже мигрант, — неожиданно для себя произносит Вероника. — Мигрантка… Или как? Вот приехала, хочу здесь жить. Но не собираюсь ничего предъявлять… Знаешь, Муму… Извини, я, наверное, тебя перебиваю?

— Нет-нет, ничего, говори! Я был уверен, что вы меня понимаете лучше других. Скажите, ведь тебя, извините, вас хоть раз здесь обидели? Обидели? Franchement! Честно только! Французы ведь не любят никого, кроме себя…

Вероника задумалась. Ей не хочется нападать на ту Францию, которую она, казалось, любила всю жизнь. В то же время она отчасти согласна с Муму: сложно вписаться в новую среду человеку чужому, из другого мира, с иным опытом, убегающему к тому же от памяти, от матери и Веры. Сложно тут «человеку из нецивилизованного мира» — ей вспомнились слова Луизы. Веронику обожгли ярким светом семейные вечера, когда они играли с ней, играли в нее, перебрасывая мячик воспитания от матери к сыну, через ее голову, по ее голове… Она дернулась, отрываясь от стены.

— Нет, обида — это не то слово, — наконец решается произнести Вероника. — Я ведь сама согласилась. Сама захотела стать частью… А все оказалось не таким, как я видела из Москвы. Все другое. Но это ведь нормально, жизнь… Она шире и со своими законами… Их не разглядишь издалека. Их надо потрогать, узнать вкус, примерить на себя… И знаешь, любой иммигрант будет тянуться, переступать через обиды, если знает, во имя чего… Но да, бывает и больно, не без того… Но ты рассказывай дальше, пожалуйста!

Она немного расслабляется и думает о Маржори, которая уж точно не допустила бы обиды. Муму качает головой, желая ей возразить, но не делает этого. Переступает с ноги на ногу. Чего-то ждет? Торопится или собирается с мыслями? Он бросает быстрый взгляд во внутренний дворик, куда пожилая женщина выходит с мусорным пакетом. Выбрасывает его в контейнер и теперь, опасливо оглядываясь на них, убыстряет мелкие шажки, возвращаясь в подъезд.

«Как мышь в нору, — мелькает у Вероники. — Интересно, она знакома с Луизой»? Ей совершенно не хочется, чтобы о ее разговоре в подворотне непонятно с кем стало известно наверху. Муму поворачивается тут же спиной к квадрату серого двора и молчит, дожидаясь, пока за женщиной захлопнется дверь. Слова отскакивают от арочных сводов, как брызги дождя.

— Наверное, мне пора идти. Я постараюсь покороче тебе, то есть вам, все рассказать, — Муму снова дотрагивается до рукава ее куртки. — Я читал, изучал Коран. Я и в детстве его читал. Мой отец и дед читали, говорили… У них он был, знаете, другим, чем… Все, кто с Исамом… Ну там у Жан-Пьера уже другое имя, он взял другое… Неважно, вы ведь не в курсе. Пусть пока так, Жан-Пьер. Так вот они и священные тексты трактовали по-своему… И группы эти для изучения… Многим давали литературу про то, что самое важное, что нужно вернуть себе достоинство… Что мир захватили сионисты, а американцы и французы — их пособники. Извините, если что… Но это было так приятно слышать! Ты начинал чувствовать себя частью целого, близкого тебе, а не брошенным на произвол судьбы, не оставленным, как в школе, после уроков, один на один с