Французское счастье Вероники - Марина Хольмер

— Ника, — Марж впервые называет ее Никой, — пойми, Николя хотел тебя защитить. Знаешь, ведь твоя ситуация ему с самого первого момента показалась странной и подозрительной. Но нужны были доказательства. Ведь он… Скажи ей, сколько уже можно?

Она подталкивает брата к Веронике.

— Ты мне очень нравишься, — лепечет Нико и краснеет. Он похож на подростка, большого, неуклюжего, который не знает, куда девать руки и ноги. Он встает и смотрит на Веронику сверху вниз, как в ее давнишнем сне. Все вообще происходит последнее время, как в плохом сне. Из него хочется выскользнуть и проснуться в своей кровати в Москве, прислушиваясь к ноябрьскому дождю за окном и гулу улицы над железной дорогой.

Веронике, которая давно ждала этих слов от Николя и боялась их услышать, не зная, что будет с ними делать, сейчас все равно. Происходящее наматывается на нее еще одним ватным слоем, еще одним откровением, еще одним обманом. Слишком много всего…

Она отнимает свою руку, забытую в ладони Нико. Как зомби, бледная с красными щеками — Вероника уверена, что они пылают огнем, — выбирается из опутавшего ее теплого пледа, встает и выходит на балкон. Мокрый холод остужает и возвращает в мир. Внизу горят огни города, злого, обманного, закрытого для чужаков и не желающего здесь ее видеть. «Лугдунум, Холм воронов», — вспоминает она кельтское название Лиона.

глава 47.

Дрянь

Луиза нажимает отбой и кладет телефон на стол. Задумчиво смотрит в темное окно. Что-то в голосе Véronique заставило ее сдвинуть брови, наклонить голову. Она ищет стул, рукой ощупывает спинку, как слепая, и опускается на него без сил.

«Как много всего навалилось в последнее время! — думает она. — Эти финансовые проверки, нескончаемые разговоры то с попечителями фонда, которые вдруг материализовались и начали нудить, то какие-то люди из налоговой службы со своими вопросами… Делаешь доброе дело, всю себя отдаешь людям — и получаешь в ответ подозрительность, намеки, желание ущипнуть, найти несоответствия… Если бы я все делала, как следует, с чего жить? Но ведь стараюсь все честь по чести… Это ведь и есть демократия. А скольким мы помогли»!

Она устало поднимается, чтобы налить себе еще вина. «И эта туда же, — зло думает о Веронике. — Неблагодарная. Взяли ее, привезли, приютили, скоро выйдет замуж за Жан-Пьера, войдет в хорошую семью… Как бы не сорвалось. Где он шляется? Как можно относиться настолько легкомысленно к важным вещам в жизни? Завтра же постараюсь его отыскать, где бы он ни был! Пусть срочно едет, берет ее в оборот и в мэрию! И чтобы никакой барменши рядом не было. Все из-за нее, этой ультраправой семьи, с их огородами и виноградниками… Вот оно, зло всей Франции! Когда же они поймут, что их время ушло? Пособники Петена, небось, в прошлом»!

Луиза залпом выпивает вино. Ставит бокал в сердцах на стол слишком близко к краю и сбивает рукавом серой кофты, в которую кутается. Бокал взлетает, как будто она его швыряет, и падает, разбивается на мелкие осколки. «Merde, merde, черт, — почти плача, стонет Луиза, опускаясь на колени.

Собрав осколки и бросив их в ведро, она берет другой бокал, наполняет его красной живительной влагой и медленно отправляется в будуар. «А Жан-Пьер хочет, чтобы мы жили после свадьбы отдельно»! — вдруг вспоминаются слова Вероники. «Неправда, неправда, — говорит она вполголоса, — мой сын не может так хотеть. Это она его подбивает… Я же одна не смогу! Véro мне специально такое сказала, чтобы… Véro… Ей не нравится Véro! Так прямо и жгла, смотрела своими глазами, зло смотрела, вскидывалась, но молчала. Знает ведь, чего хочет! Так и мы знаем. Посмотрим еще, кто с кем не будет жить…»

Луиза нащупывает выключатель и зажигает лампу. Мягкий вечерний свет обволакивает ее привычным уютом, темно-красным буржуазным временем, милым прошлым и неясным будущим. Под письменным столом она видит что-то светлое, лист какой-то, что ли… Лист! С грацией кошки она ныряет под тяжелый, с завитками и облупленными краями стол и хватает бумажную половинку, исписанную мелким знакомым почерком.

«Дрянь! — у Луизы пропадает воздух. Мадам раскрывает рот, пытается дышать, со свистящим шумом выхрипывает жар. — Она открывала ящик. Она читала… Она знает…»

глава 48.

Открытое окно

Вероника сворачивается калачиком на диване в гостиной Маржори. Нико уехал. Луиза, которой Вероника в конце концов позвонила, поджимала губы по своей привычке. Разговор давался с трудом. Мадам показывала каждым словом, каждым звуком, что недовольна. Слышно было, как она сдерживает раздражение и удивление. Ничего резкого, правда, не сказала. Спросила только, что передать сыну, если он вот-вот приедет.

— Передай привет, — ответила Вероника, — я буду звонить… Bisous. Целую.

Она вспоминает рассказы Луизы о сыне, о маленьком гении, над которым смеялись одноклассники, о том, как воспитывала его на протестных парах шестьдесят восьмого года. Мысленно прогововаривает и сбивчивые слова Муму. Все вместе крутится тяжелым колесом и соединяется в один поток. «Ни одна душа не понесет чужого бремени. Человек получит только то, к чему он стремился»… Что это? Да, это Муму цитировал Коран. Он еще сказал, что они, те они, которых он теперь боится, вытащили из священной книги только ненависть и повиновение. «Такое ощущение, что к ним это перешло, как сказки на ночь. А я не хочу, чтобы была только ненависть или месть. И без того много крови кругом, зачем, чтобы платили невинные»?

Вероника не знает наверняка, что он имел в виду. Все так сложно! Она размышляет о том, как рос Жан-Пьер. Вот маленький мальчик доверчиво сжимает руку матери, вот он готовится к школе, вот он рисует… Видит слезы обиды в голубых глазах, когда одноклассники ему кричат: «Это кто ж тебе сказал, что ты гений? Вон, ты даже бегаешь хуже нас»! И толкают его, наверное. Он падает и дома жалуется матери. Когда Луиза отправляется защищать сына, становится только хуже. Что поделать? Конец семидесятых или начало восьмидесятых. Еще в почете сила, самостоятельность и традиции.

Вероника понимает, что со временем Жан-Пьер нашел, где получить признание других, тех, кому льстила дружба с малышом-«бобо», мальчиком из частной школы с идеями всеобщего равенства в голове. Получился настоящий «коктейль Молотова». Вместе с доверием новых друзей, с их особенным, как у взрослых, объятием при встрече и похлопыванием по спине пришла и идея: «Да, брат, и я рад, мы вместе, брат»…

Он получил иной образ жизни или то, что им тогда было, как подарок