Французское счастье Вероники - Марина Хольмер

в довесок к высохшей крови из носа. Это тогда ему его сломали? Или позже, уже в тренировочных лагерях? Его приятели поделились с ним всем, что имели: болью изгоев, купленной вскладчину бутылкой кока-колы, семейной архаичной иерархией, льстящей мужскому самолюбию, и твердой уверенностью в том, что когда-нибудь они заставят буржуазную Францию заплатить по счетам за все. Он получил их силу. Они — признание. И встали незримой защитой за его спиной. Через какое-то время маленького «бобо» перестали задирать в школе, где другие ученики еще послушно изучали катехизис. У Жан-Пьера появились броня и цель: сделать мир лучше, справедливее. И он теперь знал — как.

Луиза не могла никак понять, что хочет ей сказать директор, если с учебой все в порядке, да и разные баталии прекратились. Директор и сам, наверное, был не в состоянии толком сформулировать те невнятные тревоги, когда на его глазах мальчик из нежного непризнанного гения превратился в настороженного, со стальными глазами подростка. Он теперь яростно спорил, бросая вызов предательски отвернувшимся от него лицемерным ценностям. Конфликт в его душе покинул стены школы, ушел с чистых улиц шестого округа… Ушел на время, затаился, чтобы подрасти и окрепнуть. Сможет ли Вероника противостоять Жан-Пьеру, когда снова его увидит?

Ведь не могло все быть ложью. Она вспоминает Луизу в Москве, восторженную, влюбленную в жизнь, пытающуюся говорить на русском и смеющуюся над своими ошибками. Как это было давно! И да, Вероника приехала сама, ее никто не тянул. И она так хотела здесь жить, остаться, стать своей. Да ей и некуда больше возвращаться.

Ей вдруг представляется яркий свет залов Les Halles. Холодная раковина устрицы шершавит ладонь. Маржори. Николя. Их милые родители. Ей теперь кажется, что она обидела Николя. Ничего, ничего. Позже все улеглось, объяснилось, выговорилось. Она оставалась немного колючей, но просто слишком много всего произошло. Маленькая Вероника всегда спрашивала, а что потом, после сказочной свадьбы? Она теперь не видит ни свадьбы, ни потом.

«И все же, — мысли бредут по кругу, медленно, как уставшие лошади, — зачем Луизе надо было тянуть до будущего лета с торжеством в бессмысленном замке»? И сама себе отвечает: «Надо показать всем вокруг, всем родственникам, что в их семье все в порядке. Чтобы все родные увидели: Жан-Пьер — это настоящий, знакомый им с детства мальчик Жан-Пьер, которому достанется все дедушкино наследство, француз до кончика ногтей и не предает традиции, о чем, возможно, судачат близкие по телефону. И вот его невеста… Идиотка из России».

Отсветы машин, фонарей бродят по комнате. Где-то проезжает громкая музыка с криками то ли про футбольный матч, то ли просто чьего-то веселья.

Вероника закрывает глаза, сон увлекает ее нежным течением. Вдруг, как будто кто-то ее окликает, она открывает глаза и видит мать. Она знает наверняка, что сейчас мать начнет ее пиявить своими откровенными, сдирающими кожу едкими словами. И нынче уж точно есть за что. Да, и снова будет требовать закрыть окно, называть Веркой… Веронике хочется исчезнуть, вернуться обратно в тусклый, не приносящий отдыха, но спасительный сон.

Мать продолжает стоять одновременно близко и далеко, воздушно и тяжело. Мать стоит и смотрит на нее. Глаза у нее странные, расплывчатые, добрые. Вероника приподнимает голову и ждет. Они обе молчат. Собственно, что говорить-то? Все ясно. Не ясно, правда, как жить дальше, но она обо всем подумает, разберет все детали и разложит по полочкам, обязательно примет решение. Невозможно не принять. Может, когда-нибудь этот день с его откровениями и открытиями станет всего лишь небольшой остановкой в пути?

Вдруг мать мягко отклеивается от дверного косяка и плывет, плывет все ближе, ближе… Шелестит легким дыханием в сантиметре от нее и мягкой синеватой тенью, как плюшевая невесомая игрушка, опускается на подоконник. Вероника не шевелится, боится даже дышать, чтобы ее случайно не сдуть, как венчик одуванчика. Мать поворачивается к ней. И лицо ее — Вероника видит его, несмотря на то, что у тени, у той рыхлой синевы на подоконнике, нет никакого лица — оказывается молодым, задорным, с яркой лучезарностью глаз.

«А зачем окна-то закрывать? — голос матери, наверное, ее двадцатилетней, звучит, полный надежд и солнечного ветра. — Там, за ними, весь мир! Ты застряла в самой себе, Ника! Ничего не бойся! Выбери себе самое лучшее и закрой не окно, а дверь за собой! Пусть прошлое, то, что уже не изменишь, останется там, за нарисованным холстом с картинкой, скажем, Белорусского вокзала! Смотри на прошлое с любовью, но двигайся дальше.

Знаешь, я всегда гордилась тобой, только сказать толком не умела. А кто ошибок не делает, тот и не живет! Люблю тебя! А Вера… Она как звезда: захочешь ее найти — найдешь. А пока пусть повисит в ночном небе напоминанием о возможном. Все когда-нибудь обязательно сложится.

Да, не забудь: у тебя в руках сейчас ключи не только от будущего этой квартиры, но и от жизни Луизы, и Жана, как его, Пьера! Они там что-то о солидарности говорили? Вот пусть и делятся»!

И весело рассмеявшись, выплеснув на сонную Веронику волну свободного и злого счастья, мать вылетает голубоватым облаком в ноябрьскую лионскую ночь.

* * *

«Сдала мать, — думает Вероника, просыпаясь и прислушиваясь к звукам. — Стала сентиментальной. Прямо как не она. Люблю тебя… А в руках у меня будущее…»

Час поздний, почти полдень. «Ну я и проспала! — удивляется Вероника. — Оно и понятно — столько всего свалилось на мою голову. Марж, наверное, убежала уже по делам и постаралась потише, чтобы меня не разбудить».

Она встает, идет на кухню, находит круассаны и записку от Маржори с бонжурами и смешными рожицами. Потом возвращается в комнату, собирает постель и садится у стола с телефоном в руках.

— Дорогая, где же ты? Я думала, ты приедешь к завтраку! — голос Луизы старательно свеж. Вероника слышит и ставшую привычной за последнее время подозрительность, а потом еще новую ноту — робость. — Поговорить? Да, нам было бы неплохо поговорить.

Луиза глотает и откашливается. То ли пьет свой мерзкий кофе, то ли сглатывает свое одиночество… Веронике кажется, что Луиза все знает. Она чувствует сочащийся из телефона страх и немного тонкой ненависти, которая горчит, но в целом ничего, пережить можно. В ней перекатывается звонкими трелями неожиданный задор.

— Ты же вернешься домой? Жан-Пьер спрашивал о тебе… Он звонил, говорил, что к вечеру будет… Что? Регистрация возможна через две недели? Ты звонила в мэрию? Хорошо, — мадам принимает ее слова как должное, спокойно и покладисто.

Ее голос почти не дрожит, но Вероника видит ее побледневшее лицо с заострившимся носом, поджатыми губами