Французское счастье Вероники - Марина Хольмер

class="p1">Вероника под впечатлением от прочитанного не в состоянии думать ни о чем другом уже несколько дней. Маржори смотрит на нее широко открытыми глазами. Каждый раз она внимательно слушает рассказ Вероники, вспоминая истории своей бабушки.

— Ты его жалеешь? Предателя? Моя бабуля тоже говорила, что кто-то предал их группу, предал тех, кому она помогала. Она-то только одного знала, была в него даже влюблена. Представляешь? Может, поэтому и помогала. А может, и не поэтому. Кто уже сегодня поймет? Наверное, хорошо, что никто про нее не знал, кроме этого парня. Обидно, что, когда я выросла, уже мало ее слушала, все старалась сбежать куда-нибудь, на дискотеку, к подружкам… Да и думала тогда по глупости, что это все только ее истории, давность, что ей просто так вспоминается… Или чтобы меня повоспитывать… Вот сейчас я бы порасспросила! Все бы вызнала в деталях! Да уже лет двадцать как бабушки не стало…

— Я вот не могу понять, почему она прячет эти тетради столько лет? — размышляет Вероника. — Перечитывает их по ночам. Это же так больно… Почему она их не уничтожила? Хранить такую бомбу в столе! Во-первых, чужие могут найти. А во-вторых, ведь даже сын, скорее всего, не в курсе. Я, правда, не дочитала до конца. Осталось еще немного. Это так тяжело, оказывается, как будто погружаешься в чужой ад, и он становится немного твоим. И да, ты права: становится его жаль. С каким ужасом, с какой чернотой человек жил столько лет, что решился перед смертью открыться дочери! И теперь она живет с этой чернотой, с тайной. Наследство из стыда и боли… Я бы сожгла эти тетради, сожгла бы, не раздумывая! Но они ей для чего-то все же нужны, как ты думаешь?

— Да, все так сложно, получается этакий спутанный ком причин и следствий, — задумчиво произносит Маржори. — Для нее, Луизы, наверное, стало сильным потрясением узнать все эти подробности об отце. Представь, женщина всегда жила с сознанием, что отец — герой. Да и все остальное… А тут вдруг она находит эти письма, читает… И ее мир разваливается на части!

Веронике больно за Луизу. Все обиды забываются, отходят на второй план. Она представляет, как в тот момент, в момент открытия настоящего отцовского прошлого, все темнеет вокруг нее, как страх облепляет тяжелой ватой с запахом тления, как не хватает воздуха… Она видит мадам в ее будуаре с листами, выпадающими из старых тетрадей, с ее жадным чтением, когда хочется все узнать, сбросить побыстрее полутона, недосказанность до конца, до самого голого основания. А ведь еще вчера все вокруг оставалось обычным, ясным и простым. Вернуться бы туда, где отец еще был героем и этих писем не существовало…

— А как она росла? Неужели она не замечала ничего особенного? — Маржори продолжает говорить, не обращая внимания на побледневшую Веронику. — Их дом был закрытым, подозрительно закрытым, она сама тебе рассказывала. Да уж, видимо, не как у нас — все нараспашку, приходите все, всем нальем! Кстати, когда поедем к нашим? Мама про тебя спрашивала. А отец вообще, наверное, влюбился! «Какая Вероника умная! И какая Вероника образованная! И, наверное, все русские такие!» Попросил меня купить ему Достоевского. Ну юмор! Почему Достоевского? Может, думаю, для начала что попроще? Но я послушно купила. Вот ведь чудеса: ты вдохновила моего отца на чтение!

Маржори весело смеется, и Вероника, отдаляясь от Луизиного будуара, вместе с ней.

— Они такие замечательные, твои родители!

— Ну вот, значит, тебе тоже нравится у них, у нас бывать! Взаимная любовь! Давай выберем выходные и отправимся к ним. Николя отвезет. Но чтобы с ночевкой! И не спорь!

Веронике становится тепло на сердце. И она снова думает про Николя.

— А кем работает твой брат? Он никогда не рассказывал…

— О! Он большой человек! Он закончил финансовую академию, потом стажировался в Швейцарии, в банке, потом изучал разные системы защиты…

Маржори вдруг обрывает себя на полуслове.

— Знаешь, мне кажется, ты ему нравишься. Он все время про тебя спрашивает. Спрашивает — и краснеет. Ой, наверное, я слишком много болтаю… Но он такой смешной становится! А если серьезно, то его очень взволновали твои отношения с Жан-Пьером и Луизой, конечно. Может, вы как-нибудь поговорите? Ты сама что думаешь? Как там у вас со свадьбой? Он хоть в Лионе или опять куда-то смылся?

Вероника задумывается. В памяти возникает длинный коридор, куда выходят двери комнат. Она как будто двигается по квартире, оставляя кухню справа. Потом заходит в большую гостиную, которая раскрывается перед ней тяжеловесно, нехотя, и упирается взглядом в угол за аркой с массивным обеденным столом. «Как будто здесь живет большая и дружная семья, обеды там совместные, разные гости-родственники, радость при встрече, — ей снова становится грустно, — а ведь их только двое… Трое… Я еще. Я с ними или как»?

Вспоминает Анжелу, которая снова недавно заходила и к которой она уже давно не испытывает ничего, кроме жалости. Та была одета в старое замухрышистое пальто, которым впору мыть полы. «Прибедняется все, — отметила тогда Луиза, — у самой-то целый дом с садом в престижном районе, несколько квартир и внушительный счет в банке… Соседи ей хлеб и молоко приносят… Жалеют. Денег никогда не берут. Пальто новое она себе позволить не может… Говорит, что вещь не должна стоить дороже десяти франков… Ну по-нынешнему, скажем, дороже двух евро… А сейчас ничего не стоит десять франков, ну вот и донашивает, что есть, что было…»

«А у вас самих? Тоже ведь не бедствуете… С коммунистическими-то идеями, солидарностью и братством! Или думаешь, что я все еще не понимаю, как поначалу, твоих столбиков прихода-ухода в Excel? У вашего братства неплохие расценки»! — хотела крикнуть Вероника, вспомнив московских старушек с пучками зелени у станции метро. Она сдержалась, промолчала и только покивала головой.

глава 43.

Последнее письмо

«Типография перешла ко мне. Я хорошо преуспел. Я женился на твоей матери с неплохим наследством. Потом родилась ты, Луиза. Мне нравилось вкладывать деньги в недвижимость. Это позволяло мне чувствовать себя значимым, этаким новым буржуа, который заработал все сам. Я еще знал, что рано или поздно такие вложения и доход позволят не думать о куске хлеба. В памяти оставались мои полуголодные довоенные годы, когда я завидовал друзьям, ощущал на себе их снисходительные взгляды. Может, и не было таких взглядов, может, это совсем и не было правдой, но я ведь тогда так чувствовал! Как я завидовал им, их свободе делать то, что не мог сам. У Поля был даже велосипед! Я жил в их тени, был вынужден