Французское счастье Вероники - Марина Хольмер

нас вдохновляли новости про строительство советской страны, страны равенства для народа, без буржуев и эксплуататоров. Читал про то, чем люди жертвовали ради лучшего будущего! Сравнивал с мелким подсчетом монет в лавке, отказом давать хлеб моей матери в долг, жадностью соседей… Ну то есть сравнивать, как обычно делает юность, рутинный каждодневный быт перед глазами с тем, о чем вообще не имеет никакого представления, а только одни обрывки вычитанных или услышанных чужих эмоций. И там, в той огромной, покрашенной красным, великой стране, все было иначе, там творилась история. А потом она еще оказалась и победителем в страшной войне. И мой друг был ее частью, хотя ведь, как я сейчас понимаю, тоже в какой-то момент предал ее, позволил мелочным, единоличным интересам взять над собой власть. Ну да бог ему судья. Не мне говорить про предательство».

* * *

Вероника болезненно переживает историю человека, которого не знала. Каждый раз, если удается вырваться из темной квартиры в шестом округе, она мчится к Марж. Там заговорщицки обсуждается прочитанное Вероникой, а потом в деталях — изменившееся настроение Луизы и очередной отъезд Жан-Пьера, который Веронику теперь только радует.

глава 42.

Ледяное нигде

«…Наверное, это мое последнее письмо тебе, моя Луиза. И я уверен, что тебе не понравится то, что я напишу. Неправильно я воспитывал тебя, я слишком упивался послевоенным духом свободы, увлекался коммунистическими идеями, а то и вовсе больше думал только о себе. Но я не представлял, какими плодами обернется такой посев…

Ты уже, скорее всего, поняла, что типография, которая кормила нас столько лет, мне досталась от семьи Поля и Венсана. Может быть, я повторяюсь в своих воспоминаниях, но ты уж прости меня. Так вот, я остановился на том, что вернулся в Лион, послевоенный, разрушенный, но живой. Он встретил меня ласковым солнцем, теплыми камнями Старого города, платанами и течением наших двух рек. Мосты были взорваны, но уже кругом шли стройки, разбирались завалы. И я, побродив несколько дней по улицам, пришел в тот дом, туда, где работал подмастерьем, где рос и учился печатному делу. Больше идти мне было некуда. И тогда я не оценивал то, что я сделал, как предательство. Война и страдания многое стирают и списывают.

Честно тебе скажу — я все равно страшно боялся идти в типографию. Я знал, что никого из моих товарищей не осталось, но все равно было страшно. А вдруг кто-то все же выжил? А вдруг кто прознал? Мог придумать что-то, конечно, но тогда разговор был коротким: одно только подозрение — и к стенке. Но нет, из них никто не уцелел. Я проверил тогда все, что мог. Прошелся по адресам. Караулил во дворах. И позже искал, справлялся о старых друзьях с замиранием сердца… Ничего. И все равно каждый раз вздрагивал.

Что ж ходить вокруг да около? Пришел я к родителям Поля, моему прошлому хозяину. Рассказал, как боролись, как вместе в гестапо сидели, какой герой их сын. «А кто предал? — спрашивает отец. Слезы текут, а он кулаки сжимает и разжимает. — Кто, скажи, вас всех сдал»?

«Не знаю, — говорю, а у самого в голове жар, по спине пот стекает, — думали на Ксавье, но он тоже был расстрелян тогда, в Сен-Жени-Лаваль, в сорок четвертом…»

Зачем, думаю, напрасно на Ксавье наговаривать? Погиб ведь уже. И геройски погиб… Но точно, как говорят, тут и концов не найдешь. А он, отец Поля и Венсана, меня обнял тяжело, уже со старостью в теле: «Слава богу, хоть ты, Жан, выжил! Через столько боли и кошмара тебе пришлось пройти!»

Я им про лагеря рассказал. Тут все было правдой. Про рабскую жизнь с корешками у обочины, до которых можно было иногда дотянуться. Про Василия. Они сидят рыдают. Потом, уже когда накормили меня, чем бог послал, мать Поля сказала: «Оставайся у нас, живи, сколько хочешь. Тебе ведь, наверное, и идти-то некуда. Я ничего про твоих с сорок третьего года не слышала».

Старик тоже смотрит на меня, как на сына родного, и говорит, похлопывая по руке: «С рукой-то твоей изуродованной работать в типографии уже, небось, и не сможешь? Давай ты бумагами, заказами будешь заниматься, рабочих обучать. Как мастер. Мне нужны знающие люди. Где там твой дом? Небось и нет его…»

Дома у меня и правда не было. Так я остался у них. Скрипел зубами по ночам, боялся, что проговорюсь, вскрикну что-нибудь, метнусь в лихорадке. Потом привык. Работал. Знакомств новых не искал. Далеко не ходил, на Круа-Русс первый раз поднялся лет через пятнадцать. И то все время оглядывался, по сторонам смотрел, боялся встретить кого-нибудь, кто выжил. Или кто узнал бы меня невзначай. Одно время бороду отпустил, но таким страшным увидел себя в зеркале, что сбрил. Да и ты тогда маленькая была, пугалась.

А я будто получил в руки новую жизнь. Я ведь вернулся! Я начал дышать полной грудью от одного только ощущения, что жив, жив черт возьми! И прошлое все больше туманилось, становилось химерой, дурным сном. Да, мир восстанавливался после войны. Так и я старался вырваться из ночных кошмаров, не обращать внимания на разные тени, которые приходили и стояли у моей кровати. Сила жизни брала свое. Иногда меня захватывала волна искрящегося восторга, поднимала наверх и играла мной среди звезд: ведь я обманул смерть! Я ее, поджидавшую меня в каком-то несчастном метре от камеры и в пяти страшных минутах, оставил внутри стен Монлюка! Бежал от нее позже по минному полю! Я ее обыграл!

Долгие годы я не думал о прошлом, не хотел ни вспоминать, ни проживать те страшные минуты, когда решилась моя судьба. Вернее, когда я сделал выбор. Но сейчас, в ожидании последнего часа — и никто от него не уйдет — я плачу по ночам и ужас сковывает меня всего. Я не могу пошевелиться в ледяном нигде. Та волна, которая меня подбрасывала в победном упоении, сегодня швыряет на скалы. Я предатель. Я совершил то, что разделило мою жизнь на до и после: на настоящую дружбу и существование без друзей, на верность ценой смерти и выторгованные годы, которые не принесли мне счастья.

Как часто бывает, один раз оступившись, ты позволяешь себе это делать снова. И снова. И снова. Сам не замечаешь, как изменяешь правила, потихоньку стирая границы между хорошим и плохим, придумываешь объяснения, чтобы потом ими заменить мораль. И ты начинаешь со временем верить именно в них».

* * *

— Peux-tu imaginer cet enfer? Ты можешь себе представить этот ад?