Французское счастье Вероники - Марина Хольмер

Ночью Вероника лежит с открытыми глазами, прокручивает кинолентой то, о чем прочитала. Свое состояние она определяет не иначе как болезнь, полную лихорадочной жажды читать дальше, как напряжение высокой температуры. Забывает обо всем. Один раз, буквально в последний момент, ловит за ужином слезу, предательски скользнувшую по щеке. Объясняй потом…

Мягко и стараясь не шуметь, Вероника заходит в будуар в предвечернем свете, заранее уточнив Луизины планы. Заходит не каждый день. Будто спрашивая разрешения, аккуратно трогает и ставит на место привыкшие к ее появлению вещи. Шкатулка. Ключ под цепочками. Ящик стола. Тетради. И потом все в обратной последовательности.

* * *

«Есть такое выражение: душа расстается с телом. Я столько раз сам его произносил! А понял только там, под прикладами, под лаем собак, в холоде. Душа и тело разделились. И душа умерла. Ее, поначалу униженную, я старался усмирить, усадить, как вертлявого мальчишку на место, заставить молчать. А потом и сам не заметил, как усаживать стало уже нечего. Вся та жизнь, если этим словом можно назвать наше существование, была ее уничтожением. Душу перетерли в песок. И я перестал ощущать что-либо, кроме самых простых чувств, рефлексов. Все силы уходили на проживание одного дня. И если сначала мы, в бараке, разговаривали по вечерам, что-то вспоминали, даже полумертвые, в полном изнеможении от тяжелого труда, то под конец нас поглотило молчание. Безнадежность. Каждый просто ждал своей смерти. Смерти тела. А жизнь-то все равно сопротивлялась, сколько ее там ни оставалось внутри.

Когда я читаю воспоминания переживших плен или лагеря, я восхищаюсь теми, кто пишет о поддержке и надежде, о том, что молился или кипел ненавистью и что это его спасло. Честно? Я не верю. Мы тогда превратились в животных, в которых жила лишь узкая, ограниченная взглядом, линия дороги на работу и обратно, а потом, на несколько долгожданных часов, — балки барачного потолка. Даже страха, по-моему, уже не было. Вместе с душой ушло чувство достоинства, ушли воспоминания. Темнота и голод настоящего поглотили будущее. Будущего не было. О чем я думал? О хлебе. О простом куске хлеба, который я мог бы съесть от первого хрустящего, немного подгорелого вкуса корочки и до последней крошки.

И если ты думаешь, что душа потом вернулась, ты ошибаешься. Меня провернули, как кусок мяса, растерли до мелкого, скрипящего на зубах песка, выпотрошили, как старого петуха. И я вышел с тупой, бессмысленной и гулкой пустотой внутри, которую, казалось, ничто и никогда не заполнит. Мне тогда было чуть больше двадцати…

Плохо помню, как я добирался до Лиона. В памяти остался один момент, когда я полулежал на краю дороги, раздолбленной, черной, в рытвинах от танков. Сил идти уже не было. Думал, что все, умираю, конец, логический конец всего, что я пережил, что вот эта черная дорога и станет моим последним пристанищем. Ведь даже и найдут, наверное, не сразу…

Меня подобрал старый крестьянин, и я прожил у него несколько недель. Он кормил меня супом или тем, что им могло быть. Он отпаивал меня чаем из трав и молчал. Я помню это молчание. Оно так много могло сказать, но зачем? Мы оба все знали, выжившие в этом аду, и говорить было незачем.

Понемногу приходя в себя, я открывал мир заново. Я трогал позабытые предметы, гладил глиняный горшок, проводил пальцем по латунной сковороде. Ты не поверишь, но старая скрученная алюминиевая вилка произвела на меня такое сильное впечатление, как много позже кадры полетевшего в космос корабля.

Я начал медленно впускать в свой опустошенный мир лучи солнца, пение птиц, зеленую стрелку какого-то овоща на огороде, пса, с опаской виляющего хвостом. Но самым ярким, оглушающим взрывом в сердце стал мой родной Лион, когда я вошел в него. Вошел, как римский легионер, отставший от армии. Вошел, как блудный сын. Город жил!

Да, там, откуда я пришел, в моей больной войной голове, он казался разрушенным, исчезнувшим, переставшим без меня существовать. Я же вернулся в город, который радовался освобождению, восстанавливал взорванные мосты, разбирал завалы на улицах. Девушки носили платья. Пожилые женщины шли с корзинами с рынка. Я понимаю сейчас, что носили то, что удалось сохранить, не продать и не обменять за время войны. Но тогда яркость красок и нарядов меня потрясла, оглушила до рези в глазах. А может, любой цвет, отличный от серого, стал для меня огнями фейерверка. Я не могу сегодня с точностью отделить выпуклую, плавающую в солнечных лучах реальность от моих впечатлений, от видений человека, истосковавшегося по обычной жизни.

Я бродил по набережной Соны. Идти мне было некуда. Тогда я набрался храбрости и направился в типографию.

Тени моих товарищей приходили по ночам, стояли, буравили меня суровым молчанием, своим знанием. А я ничего не чувствовал. Или мне так хотелось — не чувствовать. Я поворачивался на другой бок и засыпал. В те дни и месяцы я много спал, уходил, как рыба в темную глубинную воду. Только твое рождение немного растопило тот камень, который затерялся где-то внутри меня вместо сердца. Это ты, дорогая моя, заставила поверить в хорошее, в то, что все перемелется. А еще меня держали на плаву воспоминания о Василии. Я не мог его подвести».

глава 40.

Суета

Перевернув страницу и подперев рукой щеку, Вероника пытается вспомнить, было ли что-то раньше в письмах про этого Василия. Вдруг до нее доносится поворачивающийся в замке ключ. У соседей? Нет, это у них! Она вскакивает, в ужасе мечется к двери и обратно. Убирает тетради в ящик, но ничего не успевает вернуть на место, сделать, как было. У нее же оставался еще почти час! Хватает ту самую тряпку, которую продолжает носить с собой в будуар на всякий случай, и бросается в коридор.

В темную прихожую входит Жан-Пьер и шарит рукой по стене в поисках выключателя. С колотящимся сердцем Вероника бросается его обнимать, хотя давным-давно не позволяла себе таких эмоциальных встреч. Наверное, вообще никогда не позволяла, даже в самые первые нежные дни. Она даже не знала, что способна на такое.

— Как я соскучилась! Жан-Пьер! Милый! Как поездка? Я тебя так ждала! Ты голоден? Давай сумку! — она его обхватывает дрожащими руками и обступает, как будто это не одна, а целых три радостных Вероники.

Он, поначалу растерявшийся и даже отступивший