Французское счастье Вероники - Марина Хольмер

на трюмо и большая шкатулка с драгоценностями. Вероника знает ее содержимое. Луиза ей показывала не раз свои богатства, а в день, когда Жан-Пьер сделал ей предложение, примерила на шею будущей невестки ожерелье с крупным рубином. «Это — смотри, смотри, какое красивое! — я приготовила для тебя, моя дорогая! Наденешь в день свадьбы», — мадам сказала тогда и крепко обняла Веронику.

Они стояли в полутьме, близко-близко, как мать и дочь, полные взаимной нежности и чего-то такого, от чего щипало глаза. Вероника бесстрашно назвала это любовью, когда глядела в зеркальную глубину на их женское единое целое. Все обещало счастье, стоит только немного подождать, освоиться. Теперь ожидание истончилось, стерлось. Она залезла в какую-то чужую историю.

Вероника открывает шкатулку. Достает украшения, по очереди рассматривает при тусклом свете. Примеряет несколько браслетов. Под спутанным комом простых и, похоже, дешевых цепочек она видит ключ. «Странно, — она вытаскивает его и крутит в пальцах, — что он здесь делает? Где твоя дверца, ключик»?

Оставив шкатулку открытой, она начинает оглядываться в поисках той загадочной дверцы, к которой бы подошел этот старый ключ. Сердце снова стучит, и ее охватывает азарт. Вероника как будто играет в какую-то детскую игру, что-то типа «холодно-горячо», и ей это нравится.

«Стол! Закрытый ящик!» — она оборачивается. Стол громоздко темнеет в свете, падающем из окна, который наполняет комнату предвечерней синевой. Надо торопиться. Она тянется к выключателю. Нет, зажигать свет нельзя — Луиза может прийти в любой момент и увидеть свет с улицы. Она часто говорит с улыбкой, что ей теперь так приятно возвращаться домой и знать, что дома кто-то есть.

Вероника подходит к столу, всовывает ключ в ящик. Поворачивает. Ящик поддается со старческим недовольным скрипом. Было б что скрывать: там оказывается стопка тетрадей. Это обычные ученические тетради с потрепанными краями и полные исписанных листов, некоторые пришлые, вложенные в обложку. Скорее машинально, с некоторой долей разочарования, она достает одну и открывает, уверенная в том, что это наследие каких-нибудь школьных времен, образчики гениальных сочинений Жан-Пьера. Света вот только мало. День, и так сумрачный, по-осеннему короткий, уходит быстро.

глава 37.

Письма из прошлого

«Ты спрашивала, почему я не читаю книг. Почему, работая в типографии, даже более того — владея ею, мне были неинтересны романы и разные другие художественные выдумки? Ответ прост, дочь! Сначала мне претили разные досужие перепевы уже тысячи, сотни тысяч раз слышанных одних и тех же историй, размышления о поиске смысла жизни и вертеровские любовные терзания. Я больше не хотел впускать в свою жизнь чужие чувства, которые заставляют читателя пережевывать чей-то опыт и тратить на него душевные силы. Своим он все равно не станет! Ну положим, ты узнаешь о мадам Бовари и ее зависимом, униженном положении, положении женщины во Франции девятнадцатого века. И что? Что это изменит в твоей жизни, если само время убрало эту мадам Бовари на верхнюю полку в шкафу истории? Вот стоит она там среди Гобсеков с мушкетерами, между Отверженными и куртизанками, под Немо с Жерминаль, тоже отошедших в небытие. И пусть себе стоит.

Жизнь покрошила всю эту литературную ветошь на лоскутки, потрясла пуговицами, оторванными с мясом от давно потерянных кальсонов, да и выбросила. Или еще лучше — снесла в те ящики, которые появились не так давно на наших улицах, — то ли для совсем уж бедных, то ли для переработки сырья. Вот так и мы все, начиная от какой-нибудь мадам Бовари, да что там — от самого Иисуса, и до тех, кто зачем-то сгнил в окопах Первой мировой, пошли на перегной во имя великого справедливого будущего. И что? Где оно? Мы просто цепляемся за что-то стабильное, что не ускользнет из рук, не уедет от нас, как наша собственная страна, оставив нас на перроне прошлого…

Очередное счастье, справедливое и великое, замаячило для вас, молодых, на баррикадах шестьдесят восьмого года. И вместе с разрушением так называемого порядка отцов сравняло с землей любой порядок и уважение, отменило устаревшую для вас логику «заработал — получил». Ты и сама все помнишь, тоже ведь стала частью этого нового веяния под революционную риторику бездарей и бездельников. Нет, я ни в коем случае не отрицаю перемены, но уж больно глупо они выглядят… Как там у Жоржа Брассена?

A peine sortis du berceau,

Nous sommes allés faire un saut

Au boulevard du temps qui passe,

En scandant notre «Ça ira»

Contre les vieux, les mous, les gras,

Confinés dans leurs idées basses.[10]

Но ладно, не буду об этом, а то ты отбросишь по определенным причинам мои письма. Отбросишь с неугасшей обидой на меня. А я ведь так хочу, чтобы ты, моя дорогая Луиза, дочитала мою исповедь до конца.

Сейчас же, когда я смотрю вокруг, только одна радость подблескивает в моем старом сердце: я уже не увижу, как ваши завоевания рухнут вам же на голову. Радость, конечно, еще та… Злобное, мелкое злорадство, мелочное, как три последние монетки на ладони. И страх. И грусть. И тени, которые приходят по ночам. Они ничего не говорят — просто смотрят. Стоят молча и смотрят.

«Типография тебе досталась, как ты мечтал? И что, Жан? Ты даже хозяином стал. Принесла она тебе счастье?» Это Поль говорит. Как будто говорит. Он смотрит на меня своими голубыми глазами, а в них насмешка. Он всегда со мной так говорил, будто подтрунивая, поддразнивая. Я-то думал, что он презирает меня, подмастерья, в то время когда его отец владел той самой типографией. А он потом, в камере Монлюка, признался, что завидовал мне.

«Ты был свободным, Жан! Как ты этого не понимаешь? Ты мог уйти из этой чертовой типографии, от моего отца, найти другую работу», — говорил он, вытирая с лица слезы вместе с кровью, и уже не смотрел высокомерно. — А я вот не мог. И если б не война, то эта типографская краска до конца жизни разъедала бы мои руки. А я ее ненавижу. Да, семейное дело, наша гордость, знаю, но я мечтал уехать в Париж, поступить в университет… Сказать отцу? Я попробовал однажды.

Вернее, брат решился вместо меня, за меня, как говорится. «Папочка, — Венсан набрался храбрости как-то за ужином, — что делать, если человеку, молодому человеку, хочется изменить свою жизнь? Папочка, как ему быть, посоветуй, если то, что составляет гордость его семьи уже сколько-то там поколений, ему не в радость?»

Сказал — и съежился под суровым взглядом отца. Все застыли. За ужином полагалось молчать по