Французское счастье Вероники - Марина Хольмер

Мои друзья ведут… правильный образ жизни, без алкоголя. Все знают, что он затуманивает сознание. А их жены… Они скромные, уважают и своего мужа, и его знакомых, лишнего не спросят. И да, они не спорят, как ты, не провоцируют людей на резкость, одеваются тоже… прилично. И не говорят навязчиво о работе… Для них главное — семья.

— Мне тоже очень важна семья, — ответила Вероника, — но мне бы хотелось…

— Вот видишь! Ты даже выслушать спокойно не можешь, на каждое слово у тебя есть свое. И эта выпивка постоянная… Вы с моей матерью постоянно пьете! Думаешь, я не знаю? Ты не смотри на мать — она свою жизнь разменяла на ерунду, без смысла, без должного уважения к… Неважно. Мы с тобой обязательно как-нибудь… Ты увидишь иную жизнь, ты поймешь…

От его несвязных фраз, обещаний и осуждений матери Веронике стало одиноко. Как будто в ресторане притушили свет, и все посетители растворились: кто в супе, кто в подтеках пива на барной стойке, кто в складках накрахмаленных салфеток… Ей уже не хотелось ни допивать вино, ни есть заказанную рыбу под желтым шафранным соусом, ни ромовой бабы на десерт. Да, бабы в роме уже точно не хотелось. Она отказалась от десерта.

То, что он не пьет, поначалу радовало Веронику. Дома, в ее московском прошлом, не было даже привычки держать алкоголь, кроме как к приему гостей. Всегда сочувствовала подругам, которые жаловались на постоянные пьянки то отцов, то мужей… Вот и Ленка недавно тоже… Она машинально подняла бокал с вином, наклонила, повращала немного, размышляя о том, куда пропали ожидание праздника и нежность.

Жан-Пьер решил, что выразился недостаточно четко, если Вероника снова взяла в руку бокал. Он смотрел откровенно недоброжелательно.

— Женщины пить не должны. Почему ты меня не слушаешь? Ты слишком много пьешь. Алкоголь делает человека животным.

Вероника вспомнила, как на мосту у нее замирало сердце от страха его потерять. Сейчас его слова отравили ей и рыбу, и весь поход в ресторан. Злость Ники вскинула голову. Она залпом осушила бокал и неслышно, но твердо поставила его на место. Ее охватило желание высказать ему что-нибудь резкое. Или хотя бы сказать пару слов в свою защиту.

— Почему? — спросила она, пытаясь улыбнуться. — Да и разве бокал вина с хорошей едой — преступление? Мы ведь во Франции! Многовековая культура…

Он не дал ей договорить.

— Мне наплевать на эту культуру, если она… Если я… Пей, пей, если хочешь! Да и вообще! Разве женщина так может себя вести? В тебе нет… Нет уважения к мужчине! Я же только что все объяснил! Но ты по-своему, все по-своему! Ты постоянно споришь, ты непонятно чем занимаешься на своем компьютере, уходишь каждый день из дома, встречаешься с какими-то подругами. А у этой, как ее, Маржори, да, у нее вообще свой бар! Позорище! Это она, наверное, тебя приучила к выпивке! Хотя, собственно, почему она? Ты ведь из России — там вообще все население спилось… Может, поэтому ты никогда не говоришь о детях? А ведь мы еще даже не обсудили, сколько у нас будет детей и как будем их воспитывать! Не интересует, как я вижу наши семейные отношения? Уж точно не той вольницей, к которой ты, наверное, привыкла!

Он вскочил, резко отодвинув стул, и ушел. Вероника осталась сидеть в ледяном оцепенении. «И все же дети… Прямо вот дети — не ребенок! Он раньше не говорил… Но что за манера — он уже не первый раз вот так ее бросает, не оставляя ей ни шанса, ни права на ответ, на объяснение! Да и разве его слова справедливы»? — она обиженно моргала и боялась посмотреть по сторонам. Ей стало безумно стыдно. Веронике, у которой немедлено заполыхали уши, казалось, что все вокруг глядят на нее одновременно с сочувствием и неприязнью.

Жан-Пьер вернулся минут через пять. Он извинился, расплатился, приобнял ее, пропуская вперед. На его лице еще виднелись красные пятна гнева. Они вышли из ресторана. Он предложил прогуляться. Ей не хотелось, но она пошла, пытаясь совладать с горечью, которая затмила вкус шафрана, и незаслуженными упреками. Ткань и без того хрупких отношений расползалась под руками, и как ее удержать, собрать, сшить, она не знала. Хорошо, что в темноте не было видно ее лица, думала Вероника, отвечая односложно на его редкие слова. А через день он уехал, буркнув что-то типа «я скоро вернусь, дела, знаешь ли…»

Ей было совершенно не жалко, что Жан-Пьер уехал. Она устала. У нее было ощущение, что ее шея свернулась на сторону от вечного ожидания его слов, одобрения и от неуверенности в том, правильно ли она поняла то или иное замечание. Его глубокая, темная серьезность без просвета улыбки, без искры шутки ее пугала…

Вероника вспомнила Старый город и каменные статуи в нишах домов с карнавальной ухмылкой разных непристойностей. Затейниками были французские мастеровые! Умели посмеяться, умели найти лазейку в тяжелом времени запретов и нечистот, знали, как щелкнуть по носу химеру догм. Да так щелкнуть, что не придерешься! Вероника всегда относилась с подозрительностью к слишком серьезным людям, зацикленным на соблюдении правил и обязательно требующим того же от других. А ведь на самом деле, она вдруг понимает, они просто пытаются спрятаться от перемен, от жизни, которая сложна и многообразна, хотят остановить время, скрыть свой страх. Или — что еще опаснее — подчинить все вокруг определенной идее, а потом растоптать частную жизнь человека, обесценить, убить. Власть не любит и не умеет шутить.

Жан-Пьер был серьезен. Его требовалось воспринимать всерьез. Только всерьез. И нет, не улыбаться. И не надо юмора. Она уже попробовала пару раз, когда думала, что появившиеся чувства делают человека великодушным. Вероника старалась побыстрее прогнать эти сравнения, средневековые аллюзии. Она ведь тоже изменилась за это время и прежде, чем пошутить, теперь трижды подумает. И внутренне останется при своем.

Она вспоминает о московской квартире, о тетушке, которой давно не звонила, о матери, о Вере, о протянувшемся через расстояния фиолетово потрескивающем одиночестве. Ноябрьская хмарь и противные сны, в которых она теряет то собаку, то ребенка, засасывают. При том что ни ребенка, ни собаки у нее никогда не было, а вопрос, будут ли, остается открытым, Вероника проживает этот ад каждый раз. По утрам она счастлива вырваться из очередного тяжелого сна, полного смертельного страха потери.

Становится все невозможнее изменить хоть что-то в течении дней. Впрочем, и оставлять все, как есть, тоже. И Вероника решилась.

глава 36.

Уборка в будуаре