Французское счастье Вероники - Марина Хольмер

большей части или, на худой конец, если в хороший для типографии день, говорить о еде, о том, как она хорошо приготовлена, и что планируется сотворить на завтрашний ужин из оставшихся продуктов. Отец еще иногда призывал нас оценить его, главы семьи, заслуги. Частенько он отмечал, что вот у многих репы — и той не хватает, а у нас вон мясо, и не только по праздникам. Конечно, отпускал замечания о ленности других, которые плохо работают..

«Это кто ж тебя подучил? — отец со стуком опустил ложку на стол. Он почти все ел ложкой. — Жан, что-ли? Опять разных книжек начитался? Думает, что стал умней всех? Что больше работать не надо? Что пора идти пополнять армию горлопанов? Видали мы таких! Только не в моем доме»!

Потом молча все доел, тщательно вытер тарелку хлебом, выпил вина. Крякнул, грохнул стакан на стол. «Ну а вы что не едите? Остыло все!» — встал, оглядел нас всех из-под сдвинутых бровей и ухмыльнулся.

Не кричал, не швырял стулья, как бывало не раз. Та ухмылка-усмешка сказала больше, чем крик или всякое там «не позволю» или «никогда». Все было решено, предрешено, подписано где-то там, на скрижалях нашего семейного блага, в тетради моей жизни — и сегодняшней, и будущей. И больше никто ни разу не решился сказать слова на эту тему.

«Сегодня мне уже даже Сорбонна не сильно нужна, — продолжал тогда Поль. — Я не способен теперь учиться. А вот в Лион я точно больше не вернусь. Если выйдем отсюда, конечно. Я знаю, что люди везде одинаковы, наверное, все способны на предательство. У каждого есть волшебная точка, самая больная, самая дорогая… Кто о себе думает, о собственной шкуре, кто о детях, кто о жене… Но я не смогу ходить по улицам города среди тех, кто будет со мной раскланиваться, приподнимать шляпу и радоваться, что я вернулся. А я буду в этот момент думать-гадать: это он? Нет, а может, этот? В том доме на Круа-Русс… И ведь знали-то о нашей встрече только считанные товарищи, только мы… И ради чего мне такое терпеть? Подозревать каждого… Лучше навсегда уехать».

Так он говорил и надеялся. Но не думай, нам много говорить не пришлось. Только бросали после допросов на пол одного — так тут же забирали другого. А потом меня совсем увели из этой камеры. Помню, как последний раз бросил взгляд на Поля, истерзанного, в крови и черных гнойниках ран… Таким он навсегда остался в моей памяти. И в моей бездонной вине. После этого обо мне как будто забыли. Меня больше не было. Напишу об этом в следующем моем письме, дорогая дочь. Сейчас уже нет сил. Все прошлое возвращается, когда я царапаю эти строки, и я отталкиваю от себя его жестокие розги, секущие по самому сердцу».

глава 38.

Тряпка

Вероника очнулась, когда ее рука автоматически потянулась к настольной лампе. Читать, почти угадывая слова, становится сложно. Совсем стемнело. Который час? Она смотрит на часы в свете уличных фонарей. «Боже мой, сейчас уже вернется Луиза»! Она вскакивает. Кресло с деревянным стуком отъезжает по неровному паркету и упирается в шкаф. Тот возмущенно стеклянно охает.

Вероника быстро убирает тетради в ящик, подравнивает стопку, не уверенная в том, как все лежало до ее прихода. «В следующий раз надо быть внимательнее! — говорит сама себе. Потом дрожащими от волнения руками запирает непослушный ящик на ключ, придвигает кресло к столу. Тоже непонятно, как оно стояло раньше. Но это уже неважно, вряд ли сама хозяйка комнаты помнит такие мелочи. К тому же Луиза последнее время выглядит почему-то рассеянной, ушедшей в глубь себя.

Вероника прислушивается. Тишина, полная вечерней грусти, сливается с темнотой. Только большие часы отбивают секунды, и они падают, невидимые, с неизбежностью конечности всего на этом свете. Гильотина времени. Вероника выбегает в коридор и там включает свет. Ключ горячо приклеился к ладони. Она возвращается в будуар. Время еще есть. Но сколько, кто знает? Убирает ключ в шкатулку, заваливает цепочками, трясет резной ящичек для создания внутреннего беспорядка. Останавливает свою руку в желании потрогать выпуклые цветы на лаковой крышке и выходит из комнаты. Пора, пора. Дверь, скрипнув, будто жалуясь кому-то невидимому, за ней закрывается.

* * *

— Véro, ты заходила ко мне в будуар? — спрашивает Луиза после ужина.

Голос ее доносится откуда-то изделека, наверное, из темно-бордовой комнаты. Веронике не нравится такое сокращение ее имени, но сейчас она даже не обращает внимания. В конце концов, материна Вера, Луизина Véro… Круг замкнулся.

Ее сердце с уханьем падает вниз. «Спокойно, тихо, считаем до пяти», — говорит она себе и выключает воду на кухне.

— Да, Луиза, я… Я хотела у тебя там вытереть пыль! — кричит, справившись с дрожащим голосом, в пещерную глубину квартиры.

Она вспоминает о тряпке. Вот растяпа, растяпа!

— И что? Вытерла? А то я тряпку нашла, а пыль, похоже, где была, там и осталась!

— Нет, нет, дорогая Луиза! Успела все же немного вытереть! Там столько пыли! Откуда ж она постоянно налетает? И ведь это при том, что окна закрыты! А потом телефон зазвонил, и я побежала… Вот даже тряпку забыла… Извини, что я такая несобранная…

Вероника старается заболтать, притушить страх. Вроде бы это ей удается. И она ничего не разбила, потому что вовремя поставила чашки на столешницу.

Издалека доносится Луизин сниходительный смех. Он приближается вместе с ее отяжелевшими в последнее время шагами. Мадам появляется на кухне с тряпкой в руках.

— Не надо у меня убирать, — говорит она. Вероника видит, что Луиза выглядит уставшей, напряженно озабоченной. Раньше, за ужином, она пыталась это скрыть. — Там столько разных мелочей! Я сама. Вроде бы уже тебе говорила, нет? Если хочешь помочь с уборкой, то можешь пропылесосить салон. Или вот тут, на кухне, всегда есть что поделать. А кто звонил-то тебе? Поэтому и ужин не был готов, когда я пришла? Небось опять твоя барменша?

Веронику радует вопрос мадам о Маржори. Раньше она бы обязательно вскинулась на «барменшу», защищая и Марж, и свой выбор друзей. Теперь же она бросается рассказывать с энтузиазмом о том, что подруга решила развестись, бар свой закрывает, а пока живет у брата. В свое воодушевление Вероника прячет волнение и дрожь — звучат одинаково.

Рассказ находит у мадам живой отклик, которая тоже разводилась, тоже жертва мужского вероломства или невнимания, или жестокости, или… Да мало ли чего! Главное — вон, хоть и барменша, а тоже женщина. И как ни рвись, как ни заявляй о своей