Французское счастье Вероники - Марина Хольмер

— Я не знаю… Он мне правда понравился… Если б не понравился, то меня бы давно уже здесь не было. И да, Жан-Пьер поначалу меньше пропадал, ухаживал… Он дарил мне цветы! Мы ездили в Париж, на Лазурный берег… Там, впрочем, он тоже меня ненадолго оставлял, чтобы… Неважно. Нам вместе было все же хорошо. А что человек занятой, работает, так я ведь со всем уважением… И еще, знаешь, мне ж не двадцать лет! И если человек положительный, надежный, мне симпатичен, то любовь — это не всегда прямо так уж обязательно…

Вероника не упомянула о том, как ее затянула буржуазная квартира. Не сказала, как ей, глядя на азартно спорящих мужчин, играющих в петанк на расслабленной в лучах солнца площади, на мосты над двумя реками, которые одна мужского, а другая женского рода, на легкомысленных девиц в кафе на набережной, хотелось всем этим обладать, стать частью лионского мира. Москва погрузилась в ее сознании в вечно серое холодное марево с первым снегом на склонах железнодорожного полотна.

— D’accord, хорошо, — Маржори не собирается сдаваться. — А почему он живет до сих пор с матерью? Сама говорила, что у них недвижимости вагон… Может, это у вас проблема с жильем, на пост-советском пространстве, а у нас так не принято! Ну если только в деревне, в больших домах, когда, как у моих, вместе ведут бизнес, передают, так сказать, следующему поколению! Мой старший брат, например, живет и работает вместе с отцом. Так и то дом ведь делится, чтобы друг другу не мешать, не все же пасутся вместе в одном салоне! Так только можно получить развод, а не семейное счастье! Ведь даже любимую ложку хочется взять оттуда, куда ее привычно положил!

Вероника слушает и старается не показать, как ей неприятно. Она знает, что Марж права, а от этого делается еще больнее. Слова подруги падают на почву, уже удобренную ее собственными подозрениями и обидами. Но ей еще сложно назвать все своими именами. Вероника пытается сопротивляться.

— Я не задумывалась. Мне привычно, что взрослые дети остаются с родителями. Тому есть разные причины, знаешь ли, — она мягко лжет, вспоминая о своей жизни с матерью. — Понимаешь, я вот приехала, посторонний в общем-то человек, из другой страны, из другого мира… Как говорится, в чужой монастырь… Qui veut vivre à Rome ne doit pas se quereller avec le Pape…

— Кто хочет жить в Риме, не должен ссориться с Папой! Ну ты даешь! Я не знаю этой поговорки! Правильно мои тобой восхищаются!

Веронике тут же становится немного неудобно, как всегда, когда ее знания вылезают наружу, как свежий творог из дырочек дуршлага. Почему вдруг творог? Вот так всегда — не может проснувшаяся в ней Ника без самоиронии! Не возвышайся! Где Бодлер с папой римским, а где мы! Хорошо, что вроде бы Марж без комплексов, наоборот… Ей даже понравилось. Подруга открыта всему, чего не знает, без зависти, без уколов… Удивительная! Все-таки какие разные, в одном географическом пространстве, семья Маржори и моя буржуазная квартира… Вероника снова, взглянув наверх, на неярко освещенное окно в Луизином будуаре, назвала квартиру в шестом округе своей.

— Из какого ты иного мира? — продолжает Марж. — Да брось ты! Смешно! Да, конечно, ты, наверное, воду экономить, как все мы здесь, не приучена! Льешь ее запросто, ведь так? Все ваши льют и называют французов жмотами. Да, я знаю! Не объясняй, все нормально. Сама бы так хотела — чтобы не думать… Но ничего, жизнь заставит перестроиться: как получишь счета, сравнишь с зарплатой — и начнешь центы считать, не то что франки. Тьфу, евро. А если кредит на какую-нибудь маленькую квартирку возьмешь — так тут вообще бухгалтером заделаешься, будешь скидки в супермаркете высматривать…

Я здесь родилась, у меня вроде все хорошо, без глобальных перемен, как у тебя, — Марж смотрит на нее с уважением. — Я только поленилась образование толком получить, не объяснили родители в свое время, как это важно. А потом со Стефаном встретилась, сначала любовь-любовь, прямо кино: он музыкант, концерты и тусовки. Захватило. Но потом началась реальность. Так и пошло-поехало, и съезжало все больше с дороги, сваливалось куда-то в кювет. То ли он боялся меня потерять и ревновал ко всем вокруг, то ли вообще был против бара, против всего, что я хотела делать сама… Как будто моя самостоятельность бросала ему вызов. Получается, что он не смог этого пережить, принять меня как личность.

Так постепенно я, уверенная в себе, выращенная с любовью, стала сомневаться в себе. То ли я делаю? А правильно ли говорю? А не будут ли он и его друзья смеяться надо мной? Произошло что-то странное — я стала зависеть от его мнения, ждать одобрения, потеряла уверенность в себе. Честно сказать, познакомившись с тобой, я увидела перед глазами свою собственную картину со стороны. Ну смотри: вот ты, с образованием, прекрасным французским, готовая сменить страну ради любви и лучшего будущего, попадаешь в сети семьи, которая понемногу крушит твое собственное «я». Зачем? Чтобы сделать тебя более мягкой и удобной? Так ты и так с ними не сильно споришь. Были люди и до них, кто в тебе это поубивал, не так ли? Теперь ты вот ждешь милости то от Луизы, которая сегодня добра и мила, а завтра губы поджимает, то от жениха… А его днем с огнем не сыщешь…

Глядя на тебя, я увидела и свои отношения по-новому. Ведь другим легко давать советы, но не себе! И в один прекрасный момент, когда Стеф снова начал учить меня жить, я ему все разом и высказала. Я ж тебе говорила, что у него есть дети? Два мальчика, которые после развода то с нами живут, то с его бывшей? Так он меня начал воспитывать прямо при них. А они и рады! Зубы скалят, локтем друг друга подпихивают от восторга, что меня размазывают.

Мальчишки они неплохие, но ведь с другой стороны там еще мать существует. Мать, а не абы кто! И это я, как они думают, разрушила их семью. Я знаю, что бывшая Стефана настраивает их против меня. «А мама говорит, что свинину есть нельзя! Мы не будем! А мама говорит, что женщина не должна работать в баре»! И чем старше они становятся, тем хуже, тем глубже разница в образе жизни, а они между этими мирами туда-сюда мечутся.