Французское счастье Вероники - Марина Хольмер

постараюсь все устроить. Сейчас, правда, у меня накопились разные неотложные дела, но уже через месяц мы с тобой займемся… В общем, — она понизила голос, заговорщицки соединяя их, девочек, в особый узел, отдельный от остального мира, — en bref, было бы странно думать, что, работая с беженцами и имея связи с другими ассоциациями, я не могу побескоиться о собственной невестке! Ты даже не представляешь, сколько женщин попадает в самые неожиданные ситуации из-за домашнего насилия, политической нестабильности, в том числе и в России! Собственно, ты ведь видела эту, как ее, Лайзу? Ты ведь тоже можешь…

На память пришла Юлию-Жюли, которая очень близко и активно приняла к сердцу историю Вероникиного экс-мужа, прочно занявшего в ее красивой головке место подонка-садиста. Недавно она снова удивлялась, почему Вероника не заявляет о «причине бегства из России», а сидит и ждет милостей то ли от Франции, то ли от обитателей квартиры в шестом округе. Впрочем, их Юлия тоже не воспринимала всерьез и постоянно предлагала ей жилье «за умеренную плату».

Жан-Пьер, отстраненный и молчаливый, скользил по квартире большим облаком. Он обнимал Веронику, но ей казалось, что он смотрит на что-то позади нее. Ласки цвета хаки. Весь его приезд походил на обман, камуфляж. Ей хотелось его дернуть за руку, толкнуть, пробудить, ущипнуть в конце концов, но она не смела. Как-то раз Вероника стала невольной свидетельницей его спора с матерью. В ответ на Луизины слова «я все на себе тащу, хватит…» он ударил кулаком то ли по столу, то ли по буфету с посудой, которая откликнулась возмущенным звоном. Когда Вероника вошла в салон, они замолчали. Жан-Пьер подошел к ней и, делая над собой усилие, улыбнулся:

— Ты вернулась? Где была? Гуляла? Да, лови момент! Carpe diem! Скоро начнутся дожди!

«Какое гуляла»? — хотела спросить Вероника, ставя тяжелые сумки на пол. Луиза попросила ее сходить в магазин. Как она сейчас поняла, попросила специально. Впрочем, она бы и так сходила — холодильник изрядно опустел в последние дни. Обычно она с неприязнью взирала на парочки, которые, нежно воркуя, катят в четыре руки тележку в супермаркете и всерьез обсуждают количество каллорий в том или ином, одинаково жутком, промышленном печенье. Она считала такие парочки если не придурками, то как минимум бездельниками.

Сама Вероника покупала все быстро, по-мужски, целенаправленно следуя между рядами по заранее продуманному списку. Большой «шоппинг» они делали с Луизой и ее машиной, при этом Луиза гуляла, в основном, по книжным рядам или вообще по бутикам вне многолюдного супермаркета. Если Веронике требовался совет, она связывалась с мадам по телефону. И та, сосредоточенно высматривая что-то особенное на своем пути, отыскивала ее в лабиринте изобилия. Иногда Луиза кидала в тележку то, что, по ее мнению, было необходимо взять про запас и указывала Веронике на пропущенные выгодные предложения. Тоже обучение французской жизни. Вообще-то и в Москве уже давно так, просто Веронике было не до того…

Теперь ей стало обидно — Жан-Пьер никогда не ходил в магазин ни далеко, ни близко, ни один, ни с ней. Пару раз принес багет и круассаны к утреннему кофе в самом начале их любви. И цветы. А сейчас он не отнес даже сумки на кухню.

«Гуляла, конечно, гуляла, — ворчала про себя Вероника голосом матери, выкладывая продукты. — С тяжестью этой прогуливалась, а то просто так не интересно…»

Через несколько дней он снова уехал. И Луиза, для которой это стало обычным демаршем, тут же сократила дистанцию между «девочками», несмотря на занятость. Выглядела она, правда, грустной и рассеянной. Вероника, посмотрев недолго вслед исчезнувшему Жан-Пьеру, окружила мадам заботой и порадовалась тому, что теперь сможет чаще видеться с Маржори.

глава 31.

Сезон устриц

Они договорились встретиться прямо у крытого рынка на Cours Lafayette. Вероника может туда дойти пешком. Далековато, но она прогуляется, выйдет заранее. Маржори сказала, что торжественное открытие сезона устриц в знаменитой лионской гастрономической Мекке — это семейная традиция. И ее близкие хотят эту традицию разделить с Вероникой.

Вероника уже ездила на обед к родителям Марж. Ее отец, наследник нескольких поколений, владел виноградниками в Божоле.

— Именно отсюда, с холмов, темнеющих лозами, как рябоватая спинка молодого ежика, пропитанных потом тяжелого труда и традициями, и следует начинать любить Францию. Большой город только портит аппетит и показывает Францию не той стороной, не настоящей, как фаст-фуд вместо домашней кухни, — сказала тогда Вероника. Маржори очень понравились ее слова, и она их озвучила за обедом. Это стало тостом, взаимным признанием в любви и приглашением Вероники приезжать в гости, в рай Золотых камней, когда угодно.

Вероника вернулась тогда вдохновленная, раскрасневшаяся от кислорода и задорно выпрыгивающих пробок. Вечером она с восторгом начала описывать Луизе старый дом, утопающий в цветах, и дегустацию вина в подвалах, нависающих над головой каменными сводами. Она мечтала о том, чтобы поехать снова — в ожившие картины пейзажей, пролетавших когда-то за окном парижского поезда.

Луиза не смогла смолчать. Она с высокомерным, неплохо сыгранным удивлением высказала что-то такое, не очень доброе. Дескать, вот ведь, образованная девочка, а увлеклась la vie paysanne, жизнью крестьян… Это притушило Вероникин восторг и немного задело крылом несправедливости. Она вспомнила громкое застолье и гостеприимных людей, чья забота друг о друге была иной раз шутливой, подтрунивающей, но искренней и полной любви. Вероника чувствовала себя без оговорок счастливой, когда душевность семьи Марж захватила, втянула в свой круг и ее.

— Да она ревнует! — подруга воскликнула тогда со смехом, взрываясь с места по своему обыкновению под визг автомобильных шин по асфальту.

Вот и сейчас Веронику ждет вся семья Маржори. Она идет по улицам, которые кажутся ей удивительно красивыми в том последнем осеннем свете, прозрачном, с бемолем грусти, взятым невидимым музыкантом, и с контурами теряющих летний объем деревьев. Вечер зажигает понемногу огни, здания светятся особым, секретным образом, который подчеркивает их изящество и монументальность. «Как я все это люблю»! — шепчет Вероника в предвкушении вечера, обещающего что-то невнятное, но безусловно восхитительное.

Чтобы стать своим, надо прожить с городом осень. Следить за падением первых листьев, трогать мокрый парапет мостов, вдыхать кристальный, седеющий воздух, тосковать по теплу, прощаясь с ним вместе с птицами, и радоваться подернутому дымкой неяркому солнцу, обещая самому себе обязательно пережить зиму. И если добавить в эту картину межсезонья немного праздника, то осень благодарно протянет руки к горячему глинтвейну у потрескивающего камина…

Вероника не без трепета входит под своды рынка, который этим вечером превратился в трапезную, с длинными столами, шумными компаниями, готовый к абсолютному и безоговорочному