Французское счастье Вероники - Марина Хольмер

знакомых, я же люблю людей. Мы встречаемся иногда, дни рождения, всякие девичники… Но мы никогда так, как ты говоришь, не дружили. Я даже не думала, что так бывает. Пока тебя не встретила… Может, тут, во Франции, иначе? Больше уважения к личному пространству? Но получается, что и соединения мягче, тут никто металлом в тело не врезается. Тогда и расставание спокойнее. Меньше ответственности. А когда семьи у всех пошли и дети, так тут стало совсем ни до кого. И я точно знаю: никто из них не оставит свои дела ради меня, даже если бросать ничего и не нужно, а будет просто лень в этот момент. Или муж обидется. Или ехать далеко. Или дождь…

* * *

Дружба с Маржори становится крепче, откровеннее. «Лишь добродетельные обладают друзьями». Веронике приятно вспоминать слова Вольтера. Она начинает писать свою историю в Лионе с чистого листа. Она хочет быть добродетельной. Но старые листы никуда не исчезают — она знает, что просто переворачивает страницу. И надеется, что все написанное в будущем ляжет правильными красивыми строчками, без ошибок.

Дружба — это напиток, который каждому подается свой, своей крепости, своего вкуса. И не во Франции дело. Вон возьмем к примеру Юлию-Жюли. Она громко заявляет, что у нее туча друзей. Вероника не сразу понимает, что напиток отношений новой знакомой прозрачный, разбавленный и разлитый во множество разнокалиберных стаканов и чашек. Иначе ей не выжить, не преуспеть. Вероника немного завидует ее легкости и тому, как она не позволяет чужим жизням коснуться ее собственной. Их встречи отменяются в последнюю минуту, потому что у Юлии появляются другие, более важные дела. Вероника же тяжеловесна в своих обязательствах. Ей вот тоже, может быть, не хотелось выходить сегодня из дома, но что делать, раз договорились… Смывая перед зеркалом не пригодившуюся косметику, она пожимает плечами, стараясь не дать ход горьковатому разочарованию. «Всех приличных друзей растеряла, — вспоминаются слова матери, — теперь ничего не остается, как со швалью якшаться. Деградируешь, Вера»!

глава 28.

Лунный силуэт

Мать приходит по ночам. Она встает в дверном проеме, и лунный свет обхватывает ее темный силуэт по краям серебряной нитью. Веронику всегда занимало: как это так? Ведь мать стоит лицом к окну, а не спиной. Но потом становилось ясно: законы тут другие, не дневные.

Вот и сейчас Вероника абсолютно уверена в том, что это мать замерла в молчании напротив ее кровати, глядя на пустое место рядом с дочерью. Она чувствует укоризненный и немного печальный взгляд бледных, полинявших глаз. Различить цвета невозможно. Веронике и не нужно. Она знает их до мельчайшей крапинки слева, знает наверняка и то, что они стали другими, и ей за это немного стыдно. За спиной матери лежит их московская квартира, которая вытягивается, искривляясь в пространстве сна, но это не вызывает удивления. И Вероника встает, переходит из одной комнаты в другую, потом в следующую, и в следующую, открывающуюся анфиладной бесконечностью в равнодушных зеркалах.

В каждой комнате, полной пустынности и пыльной затхлости, Вероника ищет окно. Она точно знает, что его надо закрыть. «Закрой окно, Вера! Закрой! Закрой это чертово окно!» — звучит в спину голос матери, а она сама стоит тенью в каждом дверном проеме. И Вероника закрывает и закрывает окна одно за другим, и они не заканчиваются.

Она снова в постели. Вероника не понимает, где находится. Понимание приходит позже — узнавание тусклого света из-за неплотно задернутых штор, постеры на стенах над кроватью, угрожающе нависающие книжные полки с моделями автомобилей. И игрушечные машинки в эту минуту как по команде начинают заводить мотор и включают маленькие, но лазерно-опасные фары. Железным взглядом терминатора выискивают в темноте кровать и Веронику. Она твердо знает, что нельзя попадаться им на острый яркий язычок, иначе случится что-то страшное.

«Ну и как тебе тут живется, дочь? Что получила? Что выиграла? — мать обводит прозрачным, как она сама, взглядом комнату. Фары ее не пугают, они на ее стороне. — Все бросила, меня забыла, освободилась! Нашла себе другую мать. Французскую! И как? Нравится такая жизнь, Вера?»

Вероника молчит. Она боится открыть рот. Ей кажется, что мать и так все знает, все видит, и даже не сегодняшнее все, а больше: и настоящее, которое вызывает вопросы, и будущее, лежащее во мгле неизвестности, куда ей пока путь заказан. Она хочет сказать, чтобы мать не называла ее Верой, но глотает слова, как большую шершавую таблетку.

«Живешь тут, даже тетке не звонишь. Сильно занята, что ли? Ну да, ну да, новую реальность осваиваешь, новую любовь… И как? Где твой Жан-Пьер? Куда постоянно уезжает? Где шманается? Ты ведь так и не поняла, кто он. Мутный какой-то, правда? Биомасса. Еще и обидчивый… Слова ему не скажи… Кто ему нос-то сломал? Как с чужого лица приставлен. А свекровь будущая? Любит тебя? Тогда почему смотрит, как на этот шкаф? А друзья? Слава богу, познакомилась с Маржори и этой, как ее, русской прошмандовкой… Думаешь, она тебя на работу устроит? Уже губу раскатала? Такие не устраивают — они сами кое-как примостились сбоку, на птичьих правах, может, и через сама знаешь что… Да точно через это самое! Денежки-то за работу получила от нее хоть какие-то? Вот то-то… Перевожу с французкого! Недорого»! — мать передразнивает ее слова.

«Мама! — Вероника обретает наконец право голоса. Хотя все, что говорила мать, было правдой. Она озвучивала, раскладывала по словесным коробкам то, что дочь боялась днем достать на свет, гнала прочь или чему искала и находила объяснения. А речь-то у нее какая! „Шманается“, „прошмандовка“! Она никогда так не говорила, хотя всегда была остра на язык. — Мама! Ты злая, не можешь оставить меня в покое даже сейчас, даже здесь! Они в целом хорошие люди, даже эта… прошмандовка… Ты ревнуешь! Вот, да! Ты ревнуешь!»

«К кому? Дурочка ты. Людей так и не узнала. В Москве учиться надо было — вон, у Ленки твоей. Тоже ведь пишешь, переводишь, а все через нее проходит, она тобой руководит, крутит-вертит, поводочком туда-сюда… Она всегда тобой, твоими талантами, пользовалась. „Мы команда“! Команда они, как же! Воровка она. И ты это знаешь. Знаешь ведь, не зря тебе образование-то дадено! Но гораздо проще тут болтаться, дарить ей свои труды за полцены, да и то — тебя там того и гляди забудут. Молодых найдут с этим, как его, новым креативом… Носишься вон по миру, цепляешься за свои книжки с фараонами не менее жадно, чем крохобор за накопленный хлам. Людей не видишь! Это все твое высокомерие, гордыня, понастроила