Французское счастье Вероники - Марина Хольмер

ними всеми не очень… Как много еще предстоит в себе изменить, чтобы стать частью цивилизации! Вот войду в семью — тогда точно будем созидать все вместе. Может, не придется и работу где-то в другом месте искать…»

глава 25.

Одиночество

Вероника читает ненаписанные книги. Она видит текст, буквы складываются в слова и предложения, а потом раз — и пустота. Страницы продолжают нумероваться, листаются, шуршат под плотным переплетом, но остаются чистыми. И хочется закрыть, захлопнуть одну бессмысленную книгу за другой, но Вероника продолжает их читать. Под их белой облачной пустотой лежит чья-то жизнь, звенят трамваи, летят самолеты, незнакомые еще вчера люди становятся близкими, чтобы потом расставаться, считать дни в ожидании встречи, с тревогой искать следы перемен на милом лице, и дальше только вместе, на закат.

Вероника знает, что это сон. И все равно не может оторваться от тех страниц, которые расстилаются перед ней пустынной белизной, снежным покровом, надежно укрывающим ее прошлое. Сны становятся частью ее нынешней жизни, бессюжетной жизни, жизни в постоянном ожидании. Сны текут параллельной реальностью, и ей не хочется оттуда уходить, возвращаться в утреннюю квартиру в шестом округе.

— А у тебя случаем не депрессия? — спрашивает Маржори. Она внимательно глядит на подругу.

Вероника машет руками, решительно говорит:

— Нет-нет, ты что? Я в полном порядке! — и натужно улыбается. Потом тут же вспоминает какую-нибудь смешную историю и убегает от сложных, перепутанных будней, оставляя за спиной Луизу и Жан-Пьера.

Вероника считает, что она легко справилась с прошлым. Расправилась. Просто оставила прошлое в московской квартире, заперев за собой дверь, не давая обещаний вернуться. И она налегке отправилась туда, куда позвали ее то ли заманчиво машущая судьба, то ли случай, воткнувшийся спасительным, кровопускательным осколком в размеренное и безрадостное существование.

Мать знала ее прошлое, еще бы ей не знать! Знала и умело пользовалась. Доставала то одно, то другое, как вещи из шифоньера, и, встряхивая, кидала дочери в лицо. Иногда отступала на шаг — будто относила в химчистку и одежду, и ее душу.

Веронике становится холодно. Мать… Мать тоже стала тем прошлым, которое ей удалось оставить в московской жизни, но получилось, что спустя какое-то время оно эфирным облаком, не видным глазу, приплыло и в Лион. Каким потрепанным ветром его сюда занесло?

Она вспоминает мать в конце ее жизни, которую так внезапно оборвал этот тромб, их нескончаемую войну и острое чувство вины в минуты затишья. Веронику охватывает нежность, порыв внезапный, размягченный. Глаза намокают, слезы готовы перелиться через край. Все вокруг растекается туманом. Мокрые дорожки запоздалой кислотной грусти и уже никому не нужного раскаяния струятся по сердцу.

Веронике вдруг хочется все бросить, отменить свадьбу, обещающую сплошные условности, начиная с замка и приглашенных незнакомых людей, и уехать, вернуться в Москву. Одиночество тут, одиночество там. Где Жан-Пьер? Где его сильные руки и ночные откровения? Его жалобы на детские беды и непонимание, его глаза близко к ее глазам, его нежность… Она даже привыкла к его отсутствию. Ну не за Луизу же в конце концов она выходит замуж!

* * *

Одиночество пахнет прелыми листьями, нависает вечереющим небом. В такие минуты огни города всегда остаются где-то там, вдали, за рекой или вечно, днем и ночью, шумным вокзалом, за деревьями, которые вдруг вырастают не усладой взгляда, а мокрым и ненужным препятствием.

Вероника вспоминает, как давно, во время подростковых бунтов, обидевшись на мать и весь мир, выбегала в сумрак улицы и шла, шла, шла. Она хватала, что оказывалось под рукой, — свитер или куртку, и устремлялась вниз по лестнице под смачный, почти до брызг, яростный, отсекающий возвращение, стук дверью.

— Не смей так шарахать! Бешеная! Соседей бы постыдилась! Куда пошла на ночь глядя? — неслось вслед.

Вероника уже была далеко, и так же от всей души с силой хлопала дверью подъезда. Иногда раздавалось негодование уже из окна первого этажа или от кого-то, кто оказывался случайно на пути. Веронике было все равно. Нет, ей это даже доставляло радость — злую, с железной арматурой сожженных мостов.

Она брела в такие темные моменты всегда вперед, взрезая ночь, по Новолесной, по Лесной, потом переулками, пересекая трамвайные пути, сторонясь светлых перекрестков. «Она не может со мной так!» — бормотала Вероника, глотая и слизывая то ли слезы, то ли капли дождя, то ли подтеки несправедливого мира. Нет, она не считала, что жизнь закончилась, но то, что не удалась — это точно.

С тех пор одиночество, то одиночество, которое не бывает огромнее, чем в пятнадцать-шестнадцать лет на вечерних улицах большого города, темное, как тоска по невнятному будущему, пахло всегда мокрыми листьями. Вероника вспоминает, как она выскочила вот так из дома в свитере и дутой модной безрукавке. Спине было тепло. Но в свитерные дырочки, красиво вывязанные когда-то тетушкой, залетал ветер и приносил с собой осеннюю изморозь, а может, иголки первых колких снежинок. В какой-то момент она обнаружила себя где-то на облупленной Каляевской, а может, у пахнущего электричками Савеловского вокзала или среди номенклатурных Тверских-Ямских. Побегов таких было множество…

Без копейки в кармане, продрогшая и, скорее всего, голодная — Вероника уже не могла восстановить в памяти всю присущую тем вечерам безнадежность — она решалась на путь назад. Возвращение давалось с трудом, хотя дорога была короче, понятнее и главное — налегке, со схлынувшей обидой.

— Нет, не замерзла, — она говорила потом, войдя в дом и подходя к матери, которая обычно стояла молча в прихожей. — Наверное, я была слишком… резка. Извини меня.

А потом одиночество того вечера растаскивали на лоскуты подруги. Одна топтала его ногами и укоряла в телефонную трубку: «Опять не сдержалась? Когда ж вы закончите воевать? Может, пора наконец перемирие заключать? Надо было до меня доехать! Нельзя в такие минуты оставаться одной! А мы бы уж все с тобой обдумали, обговорили»!

Другая и вовсе распускала одиночество, как старую кофту, а потом сворачивала его нитку в клубок примирения: «Никочка! Бедная ты моя! Зачем тратить нервы? Все равно вы самые дорогие друг другу люди! И мама у тебя такая хорошая! Это всего лишь обычный, не обижайся, просто подростковый максимализм!»

Приехать не предлагала, но слала теплоту души нескончаемым потоком по телефонному кабелю. И одиночество таяло, переставало им быть, отступало, стекало прозрачной водой и уходило под землю, до следующего раза.

Одиночество во Франции носит эстетический характер. Вероника видит его набухающей гроздью винограда в Божоле, сквозь которую пробивается луч солнца, между прозрачными ягодами и обнимающими их листьями. Бесконечный строй виноградников в безлюдной, но