Не плачь, ястреб - Евгений Адамович Суворов

не убывало. Вновь вспыхнувшие разговоры о Совке больше никого не огорчали, хотя Аграфена втайне и надеялась, что, может, Совка не заденет Федора своим длинным крылом? Пусть бы пролетала мимо. Зачем ей Федор? Хватит с нее трех погибших мужиков…

Увидел он ее на третий день из окна, когда сидели завтракали.

– Идет твоя зазноба, – пошутил Игнат, так сказать, пошел сыну навстречу.

Аграфенина ложка дрогнула на полпути от миски, она ее насилу поднесла ко рту.

Федор даже в лице переменился, когда Совка, принаряженная, стала смотреть на дом Редчанковых и, казалось, вот-вот остановится или свернет к ним – надо же когда-то поприветствовать свою детскую любовь – Федю-пастушка.

Она так хотела видеть его и в то же время боялась встречи с ним. Даже коров доить ходила через Школьный лес – давала лишних полтора километра. И вот не выдержала…

Борясь с собой, она все замедляла и замедляла шаги и, когда он вышел за ворота, сделала совсем маленький шаг. Остановилась, не в силах двигаться дальше, перевела дыхание, как будто только что не шла, а бежала. Яркий румянец запивал ее щеки, и от этого она казалась молоденькой девчонкой, которую за что-то пристыдили, или она подумала вот сейчас о чем-то таком, отчего ее сразу же бросило в жар, и она никак не могла опомниться от этой запретной мысли, а чтобы справиться с собой, остановилась возле дома Редчанковых, увидела за воротами стройного, подтянутого майора, покраснела еще больше и совсем растерялась. Сказать о Совке: похорошела, и в самом деле недостаточно, – расцвела, несмотря на все несчастья, которые преследовали ее… И он, забыв все на свете, не веря тому, что видит ее, легко вздохнул и едва слышно сказал:

– Наконец-то…

Она хотела шагнуть к нему. Он увидел это ее движение и сам шагнул к ней.

– Все такой же… – Совка поправила густые белые волосы, которые снились ему и на фронте, и в мирное время.

Он вспомнил пословицу: не родись красивой, а родись счастливой! – и впервые в жизни не согласился с ней.

– Все такой же… – повторила она.

Он не знал, как отнестись к ее словам, осторожно, чтобы не обидеть, спросил:

– Неужели я нисколько не изменился?

– А ты разве не понял? Радуюсь, что не забыл… Настолько любишь меня, что даже руки не подал… И я тоже. Давай, пастушок, хоть поздороваемся…

Он долго не отпускал ее руку.

Она приблизилась, с нежностью заглянула ему в глаза и тут же отстранилась.

– Чего же ты боишься?

– Матушку твою, Аграфену Савельевну… Она вон в окно смотрит…

Он оглянулся, и в это время Аграфена медленно, с неохотой закрыла окно.

Совка заговорила быстро и обиженно:

– Четыре года пишешь домой письма, а мне ни одной строчки. Даже привета ни разу не передал.

– Я же ничего не знал…

Она как будто не слышала его слов.

– Каждый день у почтальона спрашивала о письме, а от кого – не говорила.

– Ну почему, Совка? Написала бы мне… Адрес взяла бы у отца…

– Не могла я. Дядя Игнат сам должен был сказать.

– Откуда ему все знать?

– Он-то знал… Только Аграфену Савельевну не хотел обижать… По этой причине и я не могла спрашивать… Она и сейчас… Да я на нее не обижаюсь, ты не подумай, – чего-то испугавшись – наверное, того, что жалуется, – спохватилась Совка. – Так мне и надо!

– За что ты себя ругаешь?

– Тебе разве отец не все рассказал?

– Сказок я наслушался…

– Кому сказки, Феденька, а кому правда…

– Сказки забудутся, – ответил он.

– Не знаю… Сказки вон как долго живут! – И с горечью добавила: – А правда, глядишь, и забудется…

– Ошибаешься, – сказал он.

– Я все время ошибаюсь, – подтвердила Совка.

– Нет-нет, ты ни в чем не виновата… И не ты, а я все время делаю ошибки!

Она горько усмехнулась:

– Какие же у тебя ошибки… Ты, Федя, вон каким героем вернулся!

– Грех мой никогда не замолить, – глядя себе под ноги, глухо проговорил он. – И за то, что убежал из дома, не подумав о стариках, и за то, что молчал девять лет!

Раньше ему казалось, что война все спишет и что все плохое забудется. Но вот тринадцать лет прошло, а ничего не забывалось: с каждым годом юношеские ошибки вырисовывались четче, делались крупнее – как будто он совершил их вот только что! – и заслоняли собой все то хорошее, что удалось ему сделать в жизни, особенно на войне, и не было выхода, не было успокоения ни тогда, ни сейчас, и он все больше казнил себя, вспоминая каждый свой шаг, каждый поступок из прошлых лет.

– Не будет мне прощения… – все тем же глухим голосом произнес он.

Совка побледнела и как-то вдруг сразу же замерзла: ей почудилось, что сейчас не жаркий июль, самая середина, а бесснежный декабрь с пронизывающим, колючим, завывающим ветром, от которого никому не спастись, – от него всем делается неуютно, а земля, не дождавшись снега, трескается… Да ведь убежал-то он из-за нее, из-за Совки! И она ждала, когда он скажет об этом… Сама она не могла спрашивать: а вдруг все не так было?

– Молчал ты долго…

В ее голосе укор, сожаление, а взгляд говорит о другом: «Ну и что, что молчал? Никто ни на кого давно не сердится! Ведь правда, Федя?»

Она помолчала и с какой-то непонятной уверенностью закончила:

– Все мы теперь, Феденька, другие стали… Все виноваты, а значит, никто!

Под этим «все виноваты, а значит, никто!» подразумевалась война, все переменившая и все перепутавшая не только в Совкиной и Фединой жизни…

Он взял ее за руку, за пальцы, которые никак не хотели грубеть от грубой работы, долго смотрел в зеленые и спокойные, как лесная глушь, глаза.

– Совка, милая… Как хорошо, что мы встретились… Какой же я был…

И тогда совсем другим голосом – до головокружения нежным – Совка сказала:

– Я и не сомневалась, что вернешься… Только думала: с женой приедешь, и обязательно она красивее меня будет! – Совка поколебалась, не зная, надо ли говорить дальше. – Ну, да теперь-то что жаловаться. Встретились же… Вот только ни ты, ни я не знаем, что делать, стоим, как заколдованные… Может, Федя, отойдем от окон?

Они прошли вдоль дороги по зеленой мураве, чистой и высокой возле дома Редчанковых, остановились между домами и через голубоватый лиственничный тын видели далекие и в то же время близкие Саяны со снежными вершинами, широкую у моста речку, с которой доносились голоса купающихся ребятишек, огород Редчанковых и Аграфену, бесшумно выгонявшую оттуда куриц.

И